Ночь была ясная, теплая. Возле цирка еще толпились люди, желавшие поглядеть на отбытие императора, но люди эти были почему-то угрюмы, безмолвны. Кое-где, правда, слышались хлопки, но сразу же затихали. Скрипящие повозки все еще вывозили из сполиария кровавые останки христиан.

Петроний и Виниций сидели в носилках молча. Лишь когда они приблизились к дому, Петроний спросил:

– Ты подумал о том, что я тебе говорил?

– Да, подумал, – ответил Виниций.

– И веришь, что теперь это и для меня дело первейшей важности? Я должен ее освободить назло императору и Тигеллину. Это борьба, в которой я стремлюсь победить, некая игра, в которой я хочу выиграть, пусть ценою собственной жизни. Нынешний день еще больше укрепил меня в этом намерении.

– Да вознаградит тебя Христос!

– Вот увидишь!

Пока они беседовали, их поднесли ко входу в дом. Оба вышли из носилок. В эту минуту к ним в темноте приблизился кто-то и спросил:

– Ты – благородный Виниций?

– Да, – отвечал трибун. – Чего тебе надо?

– Я Назарий, сын Мириам, я пришел из тюрьмы и принес тебе вести о Лигии.

Виниций положил руку ему на плечо и при свете факелов заглянул ему в глаза, не в силах слово вымолвить, но Назарий, угадав замерший на его устах вопрос, ответил:

– Пока она жива. Урс послал меня к тебе, господин, сказать, что она лежит в горячке, молится и повторяет твое имя.

– Слава Христу, – сказал Виниций, – который может возвратить мне ее!

Взяв Назария за руку, он повел юношу в библиотеку. Вскоре туда пришел и Петроний, чтобы услышать их беседу.

– Болезнь спасла ее от позора, изверги эти боятся заразы, – говорил юноша. – Урс и лекарь Главк не отходят от ее ложа ни днем ни ночью.

– А стражи остались те же?

– Да, господин, и она лежит в их комнате. Узники, которые были в нижнем помещении, все перемерли от лихорадки или задохнулись от жары.

– Кто ты? – спросил Петроний.

– Благородный Виниций знает меня. Я сын вдовы, у которой жила Лигия.

– И ты христианин?

Юноша вопросительно посмотрел на Виниция, но, увидев, что тот поглощен молитвой, поднял голову и смело сказал:

– Да, христианин.

– Каким образом тебе удается свободно проходить в тюрьму?

– А я нанялся выносить тела умерших и сделал это для того, чтобы помогать братьям моим и приносить им вести из города.

Петроний более внимательно взглянул на красивое лицо юноши, на его голубые глаза и густые черные волосы.

– Из какого ты края, мальчик?

– Я галилеянин, господин.

– Ты хотел бы, чтобы Лигия была свободна?

Юноша поднял глаза к небу.

– Хоть бы мне самому пришлось потом умереть! – ответил он.

Виниций перестал молиться.

– Скажи стражам, – сказал он, – чтобы они положили ее в гроб, будто мертвую. Подбери себе помощников, которые ночью вместе с тобою вынесут ее. Поблизости от Смрадных Ям вы найдете ожидающих вас людей с носилками и отдадите им гроб. Стражам пообещай от моего имени, что я дам им столько золота, сколько каждый сумеет унести в своем плаще.

И пока он говорил, с лица его постепенно сходило обычное мертвенное выражение, в нем просыпался солдат, которому надежда возвратила прежнюю энергию.

Щеки Назария вспыхнули от радости. Подымая руки, он воскликнул:

– Да исцелит ее Христос, ведь теперь она будет свободна!

– Ты полагаешь, стражи согласятся? – спросил Петроний.

– Они-то? Им бы только знать, что за это их не ждут ни наказания, ни муки!

– Он прав! – сказал Виниций. – Стражи были готовы даже помочь ей бежать, тем более они позволят вынести ее как мертвую.

– Есть, правда, человек, – сказал Назарий, – который проверяет раскаленным железом, действительно ли мертвы тела, которые мы выносим. Но этот берет всего несколько сестерциев за то, чтобы не трогать железом лицо покойника. За один ауреус он притронется к гробу, а не к телу.

– Скажи ему, что он получит полный кошелек ауреусов, – сказал Петроний. – А сумеешь ты подобрать надежных помощников?

– Подберу таких, что за деньги продадут собственных жен и детей.

– Где ж ты их найдешь?

– В самой тюрьме или в городе. А стражи, если им заплатить, впустят, кого захочу.

– В таком случае проведешь туда меня как носильщика, – сказал Виниций.

Но Петроний стал горячо уговаривать его не делать этого. Преторианцы могут его узнать даже переодетого, и тогда все пропало.

– Ни в тюрьму, ни к Смрадным Ямам! – говорил он. – Надо, чтобы все, и император, и Тигеллин, думали, что она умерла, иначе тотчас снарядят погоню. Усыпить подозрения мы можем только одним способом – когда ее увезут в Альбан или дальше, на Сицилию, мы останемся в Риме. Через неделю или две ты заболеешь и вызовешь Неронова врача, который посоветует тебе ехать в горы. Тогда вы соединитесь, а затем…

Тут Петроний на миг задумался, потом, махнув рукою, закончил:

– Потом, быть может, наступят иные времена.

– Да смилуется над нею Христос! – сказал Виниций. – Ты вот говоришь о Сицилии, а ведь она больна и может умереть…

– А мы пока поместим ее поближе. Сам воздух подлечит ее, только бы из тюрьмы вырвать. Нет ли у тебя в горах какого-нибудь арендатора, которому ты можешь доверять?

– Есть! Да, конечно есть! – поспешно отвечал Виниций. – Есть близ Кориол один надежный человек, он меня на руках носил, когда я был ребенком, и до сих пор меня любит.

Петроний подал ему таблички.

– Напиши, чтобы он приехал сюда завтра же. Я тотчас пошлю гонца.

Он призвал смотрителя дома и отдал распоряжение отправить нарочного. Еще через несколько минут раб мчался верхом на коне среди ночной тьмы в Кориолы.

– Я хотел бы, – сказал Виниций, – чтобы в пути ее сопровождал Урс. Мне было бы спокойнее.

– Да, господин, – сказал Назарий, – сила у этого человека богатырская, он выломает решетку и пойдет за Лигией. В верхней части высокой отвесной стены есть одно окно, под которым не стоит страж. Я принесу Урсу веревку, остальное он сделает сам.

– Клянусь Геркулесом! – сказал Петроний. – Пусть выбирается, как ему взбредет на ум, только не вместе с нею и не через два или три дня после нее, иначе следом за ним пойдут и обнаружат ее убежище. Клянусь Геркулесом! Вы что, хотите погубить и себя, и ее? Я запрещаю вам упоминать при нем о Кориолах, или я умываю руки.

Оба признали справедливость его слов и умолкли. Вскоре Назарий стал прощаться, обещая прийти завтра на заре.

Со стражей он надеялся договориться еще этой ночью, но прежде хотел забежать к матери, которая в это смутное, страшное время жила в непрестанной тревоге о нем. Поразмыслив, Назарий решил помощника себе искать не в городе, а подкупить кого-нибудь из тех, что вместе с ним выносили трупы из тюрьмы.

Перед тем как уйти, он еще задержался и, отведя Виниция в сторону, стал ему шептать:

– Я никому не обмолвлюсь о нашем замысле, господин, даже матери, но апостол Петр обещал из амфитеатра прийти к нам, и ему я расскажу все.

– В этом доме ты можешь говорить громко, – ответил Виниций. – Апостол Петр был в амфитеатре вместе с людьми Петрония. Впрочем, я сам пойду с тобою.

И он велел подать себе плащ раба, после чего оба ушли.

Петроний глубоко вздохнул.

«Прежде я хотел, – подумал он, – чтобы она от этой лихорадки умерла, потому что для Виниция это было бы еще не самым страшным. Но теперь я готов пожертвовать Эскулапу золотой треножник ради ее выздоровления. Ах ты, Агенобарб, ты хочешь устроить себе забаву, поглядеть на страдания влюбленного! Ты, Августа, сперва завидовала красоте этой девушки, а ныне живьем бы ее съела из-за того, что погиб твой Руфий! Ты, Тигеллин, хочешь ее погубить назло мне! Посмотрим! Говорю вам, глаза ваши не увидят ее на арене – если только я не умру, я вырву ее у вас, как из собачьей пасти! И вырву так, что вы даже знать не будете, а потом, всякий раз, как на вас гляну, буду думать: вот дураки, которых Петроний надул».

И, довольный собою, он направился в триклиний, где вместе с Эвникой принялся за ужин. Лектор читал им в это время идиллии Феокрита. Снаружи ветер нагнал туч со стороны Соракта, и внезапная гроза нарушила тишину теплой летней ночи. Раскаты грома то и дело грохотали над семью холмами, а Петроний с Эвникой на своих ложах у стола слушали идиллического поэта, который напевным дорическим слогом живописал пастушескую любовь, и, умиротворенные, готовились к безмятежному отдыху.