– А у Михала много таких друзей?

– Трое могущественных мурз, – сказал Володыёвский. – Один еще с лубненских времен. Я его однажды у князя Иеремии выпросил. Ага-беем звать; теперь понадобится, он за меня голову отдаст. Да и другие двое не подведут.

– Ха! – воскликнула Бася. – Вот бы мне побрататься с самим ханом и всех пленных освободить!

– Он бы не отказался, – заметил Заглоба, – неизвестно только, какой бы pracmium за это запросил!

– Давайте, милостивые сударыни и судари, – сказал Володыёвский, – подумаем, что нам надлежит делать. Итак, послушайте: мне сообщили из Каменца, что не позднее чем через две недели сюда прибудет Пиотрович с многочисленною свитой. Едет он в Крым выкупать армянских купцов из Каменца, которые, когда хан сменился, были ограблены и угнаны в неволю. Среди них, увы, и Сеферович, брат претора. Все это люди весьма богатые, денег жалеть не станут, и Пиотрович поедет не с пустыми руками. Опасности ему никакие не грозят: во-первых, зима на носу, для чамбулов неподходящее время, а во-вторых, с ним едет нвирак, полномочный посланник эчмиадзинского патриарха, и двое анардратов из Кафы, у которых имеются охранные грамоты от молодого хана. Я дам Пиотровичу письма и к посланникам Речи Посполитой, и к моим побратимам. Кроме того, как вам известно, у пана Рущица, рашковского коменданта, есть в орде родственники, которые, будучи угнаны малыми детьми, совсем отатарились и высокие должности занимают. И те, и другие все старания приложат. Сперва, думаю, попробуют миром договориться, если же Мурза заупрямится, самого хана против него настроят, а то и свернут где-нибудь тишком шею. Потому, надеюсь, ежели пан Боский жив, – помоги ему, Господи, – через месяц-другой я его непременно вызволю согласно приказанию пана гетмана и присутствующего здесь, – тут Володыёвский поклонился жене, – моего главнокомандующего…

«Главнокомандующий» снова бросился обнимать маленького рыцаря. Мать и дочь Боские только руки складывали, благодаря Всевышнего, что свел их с такими добрыми людьми. Обе заметно повеселели.

– Будь жив старый хан, – сказал Ненашинец, – еще легче бы все уладилось: он к нам премного был расположен, а про молодого обратное рассказывают. Да и тех армянских купцов, за которыми пан Захарий Пиотрович едет, уже при молодом хане в самом Бахчисарае пленили, и, говорят, будто по его распоряжению.

– И молодой переменится, как переменился старый; он тоже, пока не убедился в нашем добромыслии, был заклятым врагом польского народа, – промолвил Заглоба. – Мне это лучше, чем кому другому, известно, как-никак семь лет просидел у него в неволе.

И, сказав так, подсел к пани Боской.

– Мужайся, сударыня! Погляди на меня. Семь лет – не шутка! А ведь вернулся и сколько еще нечестивых псов перебил: за каждый день плена по меньшей мере двоих отправил в ад, а на воскресенья и праздники – как знать, может, и по трое, а то и по четверо придется, ха!

– Семь лет! – повторила со вздохом пани Боская.

– Провалиться мне на этом месте, если я хоть день прибавил. Семь лет во дворце самого хана, – повторил Заглоба, таинственно подмигивая. – И да будет тебе, сударыня, известно, что молодой хан – мой…

Тут он прошептал что-то Боской на ухо, разразился внезапно громогласным «ха-ха-ха» и принялся колотить руками по коленям; в конце концов, войдя в раж, старый шляхтич похлопал по колену и свою собеседницу и изрек:

– Славные были времена! В молодости что ни шаг – неприятель, что ни день – новые проказы! Ха!

Почтенная матрона, чрезвычайно смутившись, несколько отодвинулась от веселого рыцаря, а барышни потупились, без труда догадавшись, что пан Заглоба имел в виду проказы, о которых их врожденная скромность и думать не позволяет, тем паче что мужчины громко расхохотались.

– Надо поскорей послать кого-нибудь к пану Рущицу, – сказала Бася, – чтоб пана Пиотровича уже ждали в Рашкове письма.

Богуш поддержал ее:

– Да, да, судари мои и сударыни, спешить нужно, пока зима: во-первых, чамбулы не показываются и дороги свободны, а во-вторых… во-вторых, весной Бог весть что еще может случиться.

– Неужто пан гетман известия из Царьграда получил? – спросил Володыёвский.

– Получил, о чем мы с тобой особо побеседуем. И с ротмистрами этими побыстрей надо кончать, как сам понимаешь. Когда Меллехович вернется? От него ведь многое зависит…

– У него всех дел – уцелевших разбойников добить да тела предать земле. Сегодня еще возвратится либо завтра утром. Я велел только наших похоронить, Азбовых необязательно – зима на носу, заразы можно не опасаться. Все равно волки их приберут.

– Пан гетман просит, – сказал Богуш, – Меллеховичу в его деле препон не чинить: хочет ездить в Рашков, пускай ездит. И еще просит пан гетман татарину этому полностью доверять, так как в его любви к нам нимало не сомневается. Великий это воин и много пользы принести может.

– Пусть себе ездит хоть в Рашков, хоть куда, – ответил маленький рыцарь. – После того как мы с Азбой покончили, он мне не очень-то и нужен. Больших ватаг теперь раньше первой травы не жди.

– Неужто Азба погромлен? – спросил Нововейский.

– В пух и прах! Не знаю, унесли ли ноги хотя бы двадцать пять человек, да и тех по одному переловим, если Меллехович уже не переловил.

– Вот радость-то, – сказал Нововейский. – Теперь можно в Рашков спокойно ехать. – И добавил, обратившись к Басе: – Ежели угодно, мы захватим письма к пану Рущицу, о которых твоя милость изволила упомянуть.

– Благодарствуем, – ответила Бася, – за оказией дело не станет, – мы туда все время нарочных посылаем.

– Гарнизонам надлежит меж собою постоянную связь поддерживать, – пояснил пан Михал. – Так значит, ваша милость, вы с этой прелестной барышней в Рашков едете?

– Прелестная барышня! Малявка она еще, досточтимый сударь, – ответил Нововейский. – А в Рашков мы едем потому, что мой беспутный сын там у пана Рущица под началом служит. Скоро десять лет, как из дома сбежал; только письма писал в расчете на мое родительское снисхождение.

Володыёвский даже в ладоши прихлопнул:

– Я сразу догадался, что ты пана Нововейского родитель, и уже было собрался спросить, да, услышав про беды любезной нашей гостьи, обо всем на свете забыл. Тотчас догадался: вы и лицом схожи! Значит, это твой сын!..

– В том меня его покойница мать заверяла, а поскольку особа она была добродетельная, не вижу причин сомневаться.

– Я такому гостю вдвойне рад! Только, ради Бога, не называй сына беспутным: он отличный солдат и достойный кавалер; иметь такого сына весьма почетно. После пана Рущица он первый наездник в хоругви. Тебе небось и невдомек, что он любимец гетмана! Ему уже не раз доверяли разъездами командовать, и из каждого дела он выходил с честью.

Нововейский даже покраснел от удовольствия.

– Пан полковник, – сказал он, – сплошь да рядом отец для того лишь чадо свое хулит, чтобы кто-нибудь его слова оспорил, и я полагаю, ничто не может сильней порадовать родительское сердце, как противоположные утверждения. И до меня уже доходили слухи об успехах Адася на службе, но лишь теперь я подлинную испытываю радость, слыша подтверждение молвы из столь славных уст. Говорят, сын мой не только отважный воин, но и держит себя степенно, что мне даже удивительно, ибо прежде сущий ветрогон был. На войну его, шельму, с малолетства тянуло, и лучшее тому доказательство, что мальчишкой из дома удрал. Признаться, поймай я его тогда, хорошенько бы проучил pro meinoria^[90], но сейчас, вижу, придется об этом мысль оставить – ну как опять на десять лет сгинет, а старику-то тоскливо.

– Неужто за столько лет ни разу домой не заглянул?..

– А я ему воспретил. Однако ж, и у меня сердце не камень: сами видите, первый к нему еду, поскольку он службы оставить не может. Хотелось мне, сударыня-благодетельница и милостивый сударь, просить вас девку мою приютить и одному отправиться в Рашков, но коль скоро вы говорите, на дорогах спокойно, возьму и ее с собой. Она у меня как сорока любопытная, пускай поглядит на свет.