— Кх! ничего, ничего... кхе! кхо! Просто не в то горло попало. Продолжайте!

— Ага. Я и говорю... общения, понятно, между нами никакого не происходило. Только на второй день нашего приезда — мы как раз из кипрского Пафоса, с экскурсии вернулись... Не все же делами-то заниматься, надо и передохнуть когда... Кстати, вы сами бывали в Пафосе? По-моему, очень миленький городок, не правда ли? Там еще колонна есть, к которой святого Павла — ну, апостола вашего — привязывали, знаете об этом? А? Видели ее?

— Далась вам эта колонна! Вы лучше дальше рассказывайте...

— Нет, ну все-таки... самого апостола Павла! Привязывали — и плетьми, плетьми! Разве не впечатляет? Струн душевных не трогает?

— По-моему, обыкновенный обломок... торчит себе из земли. Ничего в нем особливо сакрального, даже напротив: напоминает облизанный временем и ветрами фаллос. Так, значит, вы вернулись с Кипра — и что?

— Хе-хе! Фаллос! Хе-хе-хе! Облизанный! Вы прям поэт. Я же говорю: журналиста, его сразу видно. М-да... ага, вернулись из Пафоса, устали и поэтому почти сразу после ужина завалились спать. Только часов около двенадцати по местному времени — стук в дверь. И настойчивый такой. Пришлось вставать; открываю — стоит этот наш сосед, ну, зверопотам который, с ноги на ногу переминается. Я ему: «Чем обязан?» А он: «Извиняюсь, говорит, вы ведь русский?» Да уж, отвечаю, не грек. Он крякнул и опять мнется. Вижу, смущен человек. Чем могу помочь, спрашиваю его снова. Ну, он вздохнул и заявляет, не хочу ли я, дескать, выпить с ним, причем у него в номере. Я прямо опешил. Извините, говорю, не хочу. Только он уходить и не думает, напротив даже, ломится через порог, берет меня вот эдак за плечо и доверительно гундит в самое ухо: «Да ладно, братан, посидим часок, пузырек раздавим...» Тут уж я немного занервничал. «Какой же я вам, говорю, братан, когда в папы гожусь? И потом, вы знаете который теперь час?..» Думаете, срезал? Как бы не так! Брателло этот только тоном выше взял: «Ну чё те, западло с соотечественником чуток по-трендеть? Раз прошу, значит, дело у меня до тебя!» Чувствую — не отвяжется, да тут еще супруга проснулась: «Тима! Кто там пришел?» Ладно, говорю, пойдемте в ваш номер, там объясните, что за дело, только пить с вами я все одно не стану. Он обрадовался, как ребенок, я же успокоил жену, сказал, что скоро вернусь, ну и пошел к этому питекантропу. К тому же, если откровенно, он меня слегка заинтриговал, а я упоминал, что от природы чрезвычайно любознателен... жена говорит — любопытный, как крыса, хе-хе-хе! Она всегда, знаете ли, эдакое ласковое прозвище найдет...

— Так вот, — после небольшой паузы, посвященной пережевыванию пищи, продолжил Тимур Айдарович, — заходим в соседний номер, присели. Осматриваюсь — батюшки! — в номере икон — точно в церкви! И на двери, и над кроватью, и на тумбочке. В сувенирных лавках здесь этого добра много. Только, думаю, зачем ему столько? Понятно, если человек ценитель, но эти-то доски с наклейками — барахло, новодел. Да и какой из него, микроцефала, ценитель? С одной стороны, это подогрело мой интерес. А с другой, заронило зерно сомнения в его... психической адекватности. (Я, знаете, полагаю, что чрезмерная религиозность свидетельствует либо об известной умственной ограниченности, либо о болезненной экзальтированности натуры. Но это так — реплика в сторону, не для печати, упаси боже!) А еще, смотрю, на столике у него рядом с полной уже одна пустая бутылка водки стоит. Тьфу ты, думаю, как я сразу не разглядел, что он датый? Хотя, конечно, у таких хряков алкоголь пока по всей комплекции разойдется... Присмотрелся я тогда к нему повнимательней и вижу — явно не в себе человек: бледный, потный (а кондиционер-то — на полную мощность!), губы трясутся. Но только все это не с перепою, нет — от страха! Да, да, сосед мой очевидно пребывал в состоянии, что называется, панического ужаса. Тут уж я окончательно заинтриговался. «Ну, что за вопрос ко мне?» — спрашиваю. А он знай заладил свое: «давай выпьем», «давай хлопнем», «вмажем», «клюкнем», «крякнем», «вздрогнем», «сгорбимся»... короче, все около да вокруг, а к сути дела приступать не спешит. Тогда я поднимаюсь — и к выходу; он меня за рукав цап, и чуть не со слезами: «Пить не хочешь, хоть так посиди». — «Чего сидеть-то, — спрашиваю, — когда ночь на дворе — я спать хочу». Ну, он повздыхал, покряхтел еще и говорит, что ее-то, дескать, и боится. «Кого ее?» — удивляюсь. «А вот ночи этой самой», — отвечает. Я — как так? Он — да, уж вот так... и поэтому ему беспременно компания нужна. До самого утра. Посиди, говорит, со мной; не хочешь пить — не пей, просто сиди, телевизор смотри. Только не спи. Каково?

Задав сей риторический вопрос, Тимур Айдарович промочил горло глотком зивании, с удовлетворением крякнул, подождал, покуда Ассур вновь наполнит поместительные рюмки, кивнул с благодарностью и принялся рассказывать дальше:

— Тут я подымаюсь и решительно заявляю: ну вот что, говорю, любезный соотечественник, либо ты сейчас же мне все начистоту выкладываешь — что у тебя за проблема (если, конечно, таковая вообще имеется) и чем я помочь могу в ее решении, или я немедленно, сию секунду прямо, ухожу! Потому как он мне не внучек, а я ему не дедушка, чтобы за ручку держать и уговаривать темноты не бояться. Не темноты, говорит он мне, я боюсь, а того, что в ней. Здрасьте, отвечаю, приехали! Ни в каких стрелках-разборках я тем более участвовать не желаю. И что он себе думает — я ему телохранитель? Нет, просто я проживаю в соседнем номере и сюда, кстати, приехал по делам, а не приключений искать на свою... ну, и далее в таком духе. Он набычился было, потом накатил себе полный стакан водки (видно, для храбрости), выпил единым духом, махнул рукой: а ладно, говорит, все расскажу, слушай... только сам после не пожалей. И действительно, любой разумный человек на моем месте после первых же слов последовавшего рассказа заткнул бы уши и убежал без оглядки. Но я, честно признаюсь, поначалу решил, что мой случайный знакомец колокол льет. А после поздно было... м-да. Ну так вот, внимайте, что поведал мне сей весьма колоритный типус...

Глава третья

СКАЗАНИЕ О КАЛЛИКАНЦАРАХ

Увы, заблудшая овца я в Божьем стаде...

Наш ризничий — известный Варлаам —

Читал сегодня проповедь об аде.

Подробно, радостно, как будто видел сам,

Описывал, что делается там:

И стоны грешников, молящих о пощаде,

И совести, и глаз, и рук, и ног

Разнообразные страданья... А. Н. Апухтин

— Влип я, папаша, в историю... Вообще говоря, мне не впервой: три ходки за плечами, это тебе не хрен собачий. Так что, по жизни, чтоб ты знал, я блатной. Бывший, правда, и не из козырных, а так... боец. Атлет, по-нашему. Да ты не мандражируй! Говорю же, то все — в прошлом, завязал я. Слава Богу, мир не без добрых людей. Нашлись такие, наставили на путь истинный. Большие люди, авторитетные... Что ж ты, говорят, братушка, без пользы мочиловом пробавляешься? Не надо — без пользы, надо, чтоб — с пользой! Когда бы не они, так бы и топал сейчас по дурной-то стежке-дорожке да греховодничал, а там, глядишь, и душу бы свою бессмертную загубил... Короче, они-то меня сюда, к папандопулам кучерявым, и заслали. Что? Кто такие, спрашиваешь? А вот об этом знать тебе вовсе не обязательно. Скажу только, что направили меня убрать — догоняешь, о чем я? — вражину одну нехорошую. За что, про что конкретно — хер знает, не моего ума дела. Да мне и не за знатье башляют, а за работу. А работу свою я хорошо понимаю и трудностей всяких не боюсь. При моей профессии страх — гиблое дело. Он мне раньше, страх-то этот, вовсе и знаком не был. До последнего дня я и знать не знал, не понимал даже, как это так — бояться. Случалось, с одной заточкой на самых что ни на есть матерых очкариков хаживал. Наколочку-то мою видал? Сечешь, как читается? «Иду резать окаянных кощунников». То-то! Так вот, я и говорю — не впервой. Только сейчас все не по понятиям вышло, полный душняк, короче...