Море... Необычное, завораживающее, бездонное, великолепное!

Крылья ее затрепетали...

Далеко в море, у конца пирса, она увидела две точки... Ее неудержимо влекло туда!

По мере приближения силуэты увеличивались — и вот она уже видит сбросившую сандалии, стоящую босиком, маленькую худенькую девочку лет шести, хохочущую и кормящую проплывающую под мостками стайку блестящих мальков. Девочка отламывает от багета куски хлеба.

Парусиновое платье, рыжие спутанные ветром кудри из-под большой белой панамки, озорные ямочки в уголках смеющегося рта на личике формой сердечка, вздернутые бровки, живые сине-голубые глаза.

И рядом с девочкой — наблюдающего за ней, сидящего на пирсе спиной к берегу мужчину: его спину, плечи, сильные загорелые руки из-под завернутых рукавов рубашки, его шею, знакомый затылок, начинающие седеть волосы, его профиль, лоб, нос, подбородок, улыбку, глаза... Родные глаза!

Майкл! Она нашла его!

От любимого взгляда исходил такой свет, такая теплота, что Лисс не замечала ничего вокруг!

Она была счастлива!

Бабочка, описав круг в воздухе, бережно опустилась на мужское плечо.

— Папа, смотри скорее! У тебя на плече бабочка! Смотри! Смотри!!!

Майкл повернул голову и не поверил своим глазам. Фантастической красоты ярко-голубая бабочка с причудливым золотым узором на крыльях сидела совсем рядом от его лица.

— Ох! Не спугни ее. Какая необычная! Весной, в такое время... Не может быть...

Лисс была распахнута, обнажена и беззащитна. Она чувствовала удары сердца Майкла. Впитывала его запах. Его дыхание. Ее хрупкость, нежность на фоне крепкого мускулистого мужского плеча были особенно контрастны.

Если бы Лисс могла улыбаться, заговорить... Как раньше... Сейчас она могла говорить лишь своим сердцем, своей душой, движениями крыльев.

Отец и дочь затаили дыхание. Солнце садилось в море красным золотом*.

— Папа, я так хочу, чтобы она села ко мне, пожалуйста! Можно!?

— Только очень осторожно! Не повреди ее!

Девочка протянула худенькую ручку. Бабочка, словно, услышав просьбу, вспорхнула с плеча и, опустившись на мизинец девочки, перебралась на середину ладошки.

— Ой, щекотно как! — девочка засмеялась и неловко пошевелила рукой.

— Осторожно! Ей нельзя наносить вред! Она может погибнуть! И вообще, ты знаешь, говорят, что бабочки — это души, запозднившиеся на Земле! Ты пока этого не поймешь, но поверь мне: любая бабочка может быть душой друга или близкого, любимого человека. Запомни это.

— И эта?

— Конечно, Лисс, дорогая!

«Лисс?! Он назвал дочку Лисс? Ей не почудилось?»

Если бы Господь не забрал у нее вместе с бывшим телом возможность плакать, она бы заплакала. От счастья, от боли, от радости, от благодарности, от безысходности, от любви...

Но она не могла больше плакать. Никогда.

— Папочка, ты чего?

— Нет, дочка, все хорошо, мне просто показалось... Вспомнился один человек... Ты знаешь, бабочки передают наши желания небесам! Если его нашептать и затем выпустить бабочку в небо — его услышит Господь, и оно непременно сбудется.

Девочка удивилась, задумалась и на несколько секунд зажмурила глаза, затем что-то нашептала сидящей на ладошке бабочке, улыбнулась светло и легко вскинула руку...

Бабочка взвилась ввысь и, словно прощаясь и пытаясь запомнить навсегда, сделала три круга вокруг стоявших и завороженно следивших за ее полетом мужчины и девочки, потом упорхнула в вечернее небо и скрылась из виду.

— И что же ты загадала, малышка? Можно мне узнать?

— Чтобы эта бабочка жила всегда-всегда — она такая красивая!

Глава 5

Лисс знала, куда направляется.

Она успела до закрытия Церкви. Та уже пустовала.

Лисс увидела эту Икону сразу. Она видела и запомнила ее еще девочкой, когда однажды приходила сюда с матерью.

Огонь свечей не пугал ее. Она упорно делала одну попытку за другой. И не сдавалась. Лисс знала, что делает, зачем и во имя чего. Пытаясь не попасть в смертельную спираль, в опасной близости от пламени свечи, она терпела боль, обжигалась, падала, восстанавливалась и летела через огонь снова и снова...

Утром следующего дня прихожане, пришедшие в Церковь на молитву, увидели своими глазами явившееся им Чудо: во время молебна на Иконе, изображающей младенца Христа с сидевшей на его руке бабочкой, являющейся во все века символом Возрождения и Воскрешения души, что-то зашевелилось, ожило и под высокие своды потолка Церкви взлетела прекрасная живая бабочка.

Бабочка пролетела над Алтарем, над головами изумленных и потрясенных людей, вылетела в открытые двери и слилась с небом...

Лисс не знала, куда летит.

Она просто двигалась вперед.

И думала, думала...

О любви... О счастье... О вере... О душе... О жизни... О смерти... О смысле...

Единственное, что она теперь знала точно, — не надо бояться жить и не надо бояться умирать...

Ей нужно было еще понять очень многое. Но это ее не пугало.

Теперь у нее было много времени...

Павел АМНУЭЛЬ

ДЕЖАВЮ

Площадь была маленькая, а церковь выглядела заброшенной. Сложенное из красных кирпичей, не везде плотно подогнанных друг к другу, здание, если смотреть на него издали, напоминало севший на мель старый корабль, мачты которого переломились у основания.

Антон обошел церковь и присел на скамью под деревом, которое могло быть липой, а могло — осиной. Антону хотелось, чтобы дерево оказалось плакучей ивой, тогда он дотянулся бы до ее ветвей и сказал про себя: «Все хорошо». Гуляя по Амстердаму третий день, Антон не нашел ни одной ивы, хотя выбрал этот город по той для него самого не очень ясной причине, что на берегах знаменитых каналов растут большие плакучие ивы, которых не найти ни в одной другой европейской столице. Никто ему об этом не говорил, и ни в одном из путеводителей ни слова не было об амстердамских ивах, но Антон помнил, что как-то сидел под плакучей ивой именно в Амстердаме. Больше ничего он вспомнить не мог, но картинка, возникшая в голове, когда он в конце семестра принялся изучать туристические проспекты, была такой яркой, что у него и тени сомнения не возникло — придя в турагентство, он точно знал, куда хочет ехать.

В Амстердаме ив не оказалось. У дерева, под которым стояла скамья, была редкая крона, будто парик с выпадающими волосами, и солнечные лучи, почти не застревая в ветвях, падали на плечи и голову. Вход в церквушку был закрыт, дверь выглядела такой же старой, как вся кладка, местами покрывшаяся плесенью. Впечатление было таким, будто лет двести назад последний прихожанин, а может, сам приходский священник, уходя, закрыл дверь навсегда и за многие годы она вросла в кирпичи, превратив бывший храм в запечатанный склеп.

Посидев несколько минут и дав ногам отдохнуть от долгого хождения по улицам, Антон поднялся, чтобы продолжить прогулку, и, похоже, это его движение что-то переключило в сложном устройстве мироздания — над площадью, над небом вознеслась печальная, с взволнованными придыханиями мелодия, которую небрежно, то ускоряя темп, то вдруг останавливаясь, будто забывая ноты, наигрывал невидимый органист.

Неожиданно раскрылась дверь — сама собой, будто от ветра, которого сегодня не было в помине, — и из глубины церкви звук органа пролился на брусчатку площади, как густой сироп из опрокинувшейся бутылки. Играли Баха — седьмую инвенцию. Антон не был ни знатоком, ни даже активным любителем классики, органа в особенности, но эту вещь знал наизусть, она звучала в его любимом фильме, который с некоторых пор ему и пересматривать было не нужно — он знал каждый кадр «Соляриса», каждую режиссерскую задумку, каждый жест и взгляд актеров.