Анна смотрела на Манна сосредоточенно, но без ожидаемого испуга, для нее это были всего лишь слова, не отягощенные личными воспоминаниями. Эсти покончила с собой, и что...
— Тиль, — вмешался Антон, — вы путаете разные вещи. Я сказал, что вспомнить можно только себя в другой ветви, в этом смысл явления дежа вю. А вы...
— Но, черт возьми! — воскликнул Манн. — Сделайте же еще один шаг, Антон! У вас начинается дежа вю, верно? Вы вспоминаете, что в этом месте, когда вы здесь были, произошло нечто, чего на самом деле здесь не происходило. Так? То есть в момент дежа вю вы вспоминаете себя в другой ветви, я правильно излагаю?
— Да.
— А тот, другой, чьи воспоминания на какое-то время становятся вашими? Что вспоминает он?
— При чем здесь он, когда...
— Вы связаны в этот момент, ваши два мира соприкасаются, вы вспоминаете его, а он? У него в это мгновение тоже происходит дежа вю, он тоже понимает, что бывал в этом месте, он тоже попадает в чье-то... то есть в одно из собственных сознаний... в какое? В третьей ветви? И так до бесконечности? У вас было ощущение бесконечной череды воспоминаний об одном и том же?
— Нет, конечно, — сказал Антон и прикусил язык. Черт. Он должен был подумать об этом сам. Он физик, а Манн всего лишь детектив. Он физик и должен был обдумать все следствия собственных умозаключений. Он не смог. А Манн по простой житейской логике...
— Послушайте, — мягко произнес Манн, — не нужно бранить себя за то, что вы не смогли... Какая разница... После вашего первого рассказа я подумал, что если ваше дежа вю выбрасывает вас в ветвь номер два, то ваше же дежа вю в той, другой ветви, скорее всего выбросит вас обратно, но из-за разницы в ходе времени вы вспомните себя самого не в настоящий момент, а в прошлом или будущем. Разве не более вероятно памяти вернуться по уже существующему каналу воспоминаний, чем вспоминать новый?
— Примитивное рассуждение дилетанта... — пробормотал Антон, не желая мириться с очевидным промахом в собственных рассуждениях.
— Но верное?
Антон не хотел соглашаться сразу.
— Да, — вынужден был признать он минуту спустя.
— Вот, — удовлетворенно произнес детектив. — Именно потому среди бессмысленных и глупых предсказаний у ясновидцев есть абсолютно точные. Их память совершает движение по кругу...
— По петле, — механически поправил Антон.
— По петле, — повторил Манн. — И всякий раз то, что вы вспоминаете, ваш мозг интерпретирует по-своему. Эпизоды представляются случайными, логически не соединимыми, потому что... ну, для вас основным переживанием стала баржа мамаши Кузе и история ее...
Манн перевел взгляд на Анну и не смог закончить фразу. Девушка смотрела на него во все глаза, она была бледна, пальцы ее беспокойно рисовали на поверхности стола невидимые узоры.
— Эсти покончила с собой, — сказала Анна.
— Эсти покончила с собой, — повторил Манн. — Поймите, Анна, вы не можете быть ею, это физически невозможно. Она жила в Амстердаме, пусть не одновременно с вами, вы жили в Израиле, да, но ведь обе в этой нашей реальности. Невозможно, чтобы вы были с ней одним человеком. Когда вы приехали в Амстердам?
— Пять лет назад. Да. Но я вспомнила, как...
— Дежа вю. У вас оно возникает не так часто, как у Антона. В первый вечер я привел Антона в церковь святого Юлиана — у меня еще не было толкового плана, я просто хотел представить, как действует его дежа вю, и действует ли вообще, может, он просто...
Антон беспокойно заерзал, но Манн положил ладонь на его колено и призвал к спокойствию.
— Он вспомнил, — продолжал Манн. — Он вспомнил вас, Анна. То есть не вас, а Эсти, с которой был знаком в другой ветви многоми-рия. Он назвал вас по имени, он вас хорошо знал и... он вас любил.
Анна бросила исподтишка быстрый взгляд на Антона и опустила голову.
— Тогда я еще не мог сопоставить ваше имя с именем дочери мамаши Кузе. Но я знал, что встречал его, имя довольно редкое, даже по нашим многонациональным амстердамским понятиям. Но где и когда... Луна, молитва, страх... Три слова, которые Антону показались кодом. Я не мог найти Эсти, не зная, кто это, но девушку из церкви святого Юлиана я отыскать мог. На следующий день мы с Кристиной отправились... я по галереям, где мог выставляться Ван Барстен, а Криста — по редакциям амстердамских газет и журналов, где у нее множество знакомых. Конечно, мы предварительно поискали в интернете, но получили только общие и давно знакомые нам сведения о художнике... я вам рассказывал, Антон.
Луна, молитва, страх... Я ходил по галереям, говорил, смотрел на картины, а слова эти не выходили у меня из головы. Потом позвонили вы, Антон, и рассказали о судне мамаши Кузе, о выстреле, и тогда...
Нет, все равно не сразу. Сначала я подумал, что кораблик не может быть связан с убийством, а выстрел... мало ли в какой еще реальности мог раздаться злополучный выстрел, да и был ли это выстрел вообще — может, у кого-то прокололась шина? И не проверишь, верно? В реальном домике реальной мамаши Кузе не происходило ничего существенно важного для расследования.
Я так думал, и тогда только в голове щелкнуло. Эсти. Так звали погибшую дочь матушки Кузе. Она... Простите, Анна...
— Ничего, — пробормотала Анна, — я уже прошла через это.
— Да... Позвонила Криста, ей рассказали эту историю с гораздо большими подробностями, чем знал я. Я спросил: почему тебе рассказали именно это, какая связь... Тогда и оказалось, что Ван Бар-стен... Эсти была у него натурщицей, а это профессия хотя и престижная в нашем художественном Амстердаме, но и довольно рискованная. Художники — народ очень своеобразный.
— Наркотики? — спросил Антон. Мог и не спрашивать — цепочка причин и следствий, раньше недоступных его пониманию, начала выстраиваться в сознании.
— В том числе, — кивнул Манн. — А еще...
Он запнулся.
— А еще проституция, — неожиданно высоким и звонким голосом произнесла Анна и посмотрела Антону в глаза. Он не отвел взгляд, хотя и почувствовал, как что-то сжалось в груди. Может, сердце, а может, сама душа сжалась в комок, чтобы не понимать того, что было сказано.
Манн и Кристина переглянулись.
— Я еще раз хочу сказать, — осторожно заметил Манн, — что вы — Анна. Анна Риттер. Вы приехали из Милана пять лет назад, а в Милан — из Израиля. Вы не Эсти Семироль, которую вспоминал Антон, вы очень с ней схожи, да, но Эсти — из другой ветви. А Эсти Кузе — из нашего мира, и ее вспоминала Эсти Семироль, потому что в многомирии все вы действительно — одна личность, посмотрите, Антон кивает, подтверждая, он уже понял, как эти сплетения памяти случаются...
Протянув руки через стол, Антон сжимал ладони Анны, разговор между ними происходил тяжелый и неизбежный, но не слышный для всех, может, даже для них самих. Каждый разбирался в себе, отделял одного себя от другого, одну свою реальность от другой, не нужной здесь.
— Я не могу все связать, — проговорил Антон. — Не получается...
— Да? — сказал Манн после того, как пауза затянулась, и, судя по взглядам, Антон с Анной ушли далеко в иную реальность, никогда не существовавшую и только сейчас создававшуюся ими вместе. Для них двоих.
— Кто стрелял в отеле матушки Кузе? — не поворачивая к Манну головы, спросил Антон.
— Думаю, — медленно произнес Манн, — это произошло в третьей из ветвей, которые вы вспомнили. Мне пришлось раскладывать ветви, как пасьянс: сначала — что могло и чего не могло произойти здесь, у нас; потом — что могло быть связано со второй ветвью ваших дежа вю, где вы познакомились с Эсти Кузе, а не с Анной, и где пытались вытащить ее из того безнадежного положения, в котором она оказалась. И была еще третья ветвь, где вы познакомились с Эсти Семироль в Израиле. Она певица, какой пока только хочет быть Анна, и вы были на ее концерте. Не знаю, что между вами произошло потом — может, вы еще об этом вспомните, если представится случай и вы окажетесь в ситуации, когда дежа вю приведет вас в нужную реальность в нужное время.
