— В общем, — заключил Манн, — я теперь понимаю, откуда в этом журнале такой драйв. Криста будет дома, когда номер уйдет в типографию, и сразу завалится спать, так что поговорить с ней получится не раньше завтрашнего полудня.

Увидев разочарованное выражение лица Антона, Манн добавил:

— Но если Криста сумеет что-то важное выяснить, она позвонит сама. Правда, важное с ее точки зрения, может оказаться для нас совершенно бесполезным. И наоборот.

Антон поднялся и подошел ближе к картине. Ощущение дежа вю исчезло, он понимал, что новых воспоминаний картина не вызовет, ему хотелось рассмотреть работу внимательнее. Девушка стояла в напряженной позе, одной рукой касаясь зеленого пояска на платье, а другую протянув вперед, будто хотела взять что-то невидимое зрителю.

Манн тронул Антона за плечо.

— Пойдемте, — сказал он, — иначе нас отсюда попросят.

На улице, оказывается, собирался дождь — откуда-то успели притащиться тяжелые мрачные тучи, теснившие одна другую, и первые капли упали, асфальт еще не был мокрым, но влага, растворенная в воздухе, сделала его темным и ожидающим.

— Теперь, — сказал Манн, сев за руль и подождав, пока Антон пристегнется, — повторите ваш рассказ. Домик на воде. Выстрел.

Антону хотелось, чтобы они поехали к каналу и Манн сам посмотрел на домик мамаши Кузе, но у детектива были свои планы — когда зажегся зеленый, он повернул налево, переехал через мост и сосредоточенно повел машину по улицам, которые Антон узнавал, понимая, что и это тоже дежа вю, но у него не было времени сосредоточиваться, да и не нужно скорее всего. Ничто в его памяти не всплывало, кроме простого момента узнавания — был здесь, проезжал или проходил...

— Куда мы едем? — спросил Антон.

— Потом, — нетерпеливо отмахнулся Манн. — Рассказывайте.

— Вон как, — произнес он, выслушав внимательно, не проронив ни слова, но ни разу так и не повернув головы к Антону. — Мамаша Кузе не так проста. Девушка в кафе, видимо, работает недавно, иначе рассказала бы вам. У мамаши Кузе мужа не было, насколько мне известно, а дочь была. Тогда ее... фрекен Кузе, я имею в виду... еще не называли мамашей, а звали ее... вылетело из головы... В восьмидесятых у нее были два дома, которые она сдавала постояльцам.

— Меблированные комнаты, — пробормотал Антон.

— Два больших дома, в одном пять этажей, в другом восемь. Достались по наследству от отца. Сама мамаша... как же ее звали... да, вспомнил: Сандра. Сама Сандра жила на шестом этаже в большом доме, зарабатывала неплохо, хотя, полагаю, и нервов ей это стоило изрядно. Жильцы, они ж такие, один платит вовремя, другой через раз, третий вообще не платит, а человека не выселишь без судебной процедуры... Характер у Сандры портился, а тут она забеременела от кого-то из своих любовников.

— Откуда вы все так подробно знаете? — не удержался от вопроса Антон.

— Родилась девочка, — продолжал Манн, не отвечая Антону, — и в день совершеннолетия покончила с собой — выбросилась из окна...

— Господи... — пробормотал Антон.

— Никто не понял — почему... Это было семь лет назад, я еще работал в полиции и хорошо помню дело. Это ответ на ваш вопрос: почему я так подробно все знаю. Выезжал на место с майором Лонгером, тогда, правда, он был еще младшим инспектором. Дело было ночью, в квартире гуляла молодежь, праздновали день рождения Эсти...

— Как? — воскликнул Антон.

— Эсти, да, — смущенно сказал Манн. — Совпадение. Та Эсти погибла семь лет назад.

— Я понимаю, — отрешенно произнес Антон. — Совпадение, конечно.

— Естественно, Лонгер предположил, что девушку выбросили из окна. Опросили гостей и соседей, Сандра была у подруги, гости ничего сообщить не смогли: пили, танцевали, в какой-то момент Эсти раскрыла окно, спокойно — это все говорили: «спокойно, будто хотела сесть» — поднесла к окну стул, встала на него, со стула на подоконник — и вниз. Молча, ни на кого не посмотрев.

Машина выехала из переплетения центральных улиц на широкую магистраль, вдоль которой стояли современные коробки этажей по десять-двенадцать, безликие, как маски. Дождь так и не начался, покапал немного и перестал.

— Лонгер — профессионал, — говорил между тем Манн, он снизил скорость, пропуская грузовики и трейлеры. — Он определил, что виноватых не было: молодежь в шоке, никто ничего не понял, все было как обычно на любой вечеринке. Мы прошли в комнату Эсти. Рядом с компьютером на столике лежала папка с бумагами, отдельные листы, исписанные аккуратным почерком, не второпях. Что-то вроде дневника. Только это оказался не дневник, хотя записи аккуратно располагались по датам. Начиналось с девяносто шестого — Эсти было тогда восемь лет. Вот что она писала: «Я не хочу в этом теле. Я ненавижу свое тело. Это не мое тело. Я не хочу быть здесь...» И так страница за страницей, год за годом. Короткие строчки, четкий почерк. Потом: «Я уйду отсюда. Мне здесь делать нечего». Последняя запись была датирована тем днем, когда это случилось. «Сегодня я уйду. Сил больше нет терпеть». И все. Ниже лежали два чистых листа.

— Вы хорошо помните...

— Такое не забудешь. Вопрос был: почему раньше не распознали болезнь? Об этом Лонгер спрашивал и мамашу Кузе, и врачей. Оказалось, что мать все знала о желании дочери, но, странная вещь... Эсти писала свои отчаянные призывы, но вела себя как абсолютно адекватный ребенок. Проблем с ней у Сандры не было, они замечательно друг друга понимали, никогда не ссорились. Веселая нормальная девочка, подруги, потом и друзья. Сандра обнаружила дневник, когда Эсти было лет тринадцать, и, конечно, повела дочь к психиатру. Не к одному — к трем, и хорошим, благо деньги у нее были. Все три врача долго с девочкой говорили и пришли к выводу: здорова. Развели руками и отпустили с миром. А она продолжала писать дневник, только теперь прятала, а в день, когда решила уйти, достала и положила на видном месте. Понимала, что будет расследование...

— В день рождения, — сказал Антон, обдумывая мысль, которую сам не вполне осознавал.

— Вот! Дождалась совершеннолетия, и ровно в полночь... Будто хотела сказать: я теперь сама отвечаю за свои поступки и делаю наконец то, что давно собиралась.

— Господи...

— Тогда, насколько я помню, Сандру Кузе и начали называть мамашей. Оба дома она продала, в ту квартиру больше не зашла, вскоре купила плавучий домик, переоборудовала... Она и живет там, насколько я знаю, в кормовой каюте.

— Такая история с мамашей Кузе, — сказал Манн после довольно долгого молчания. Они ехали по магистральному шоссе в сторону Гааги — Антон увидел указатель «Гаага, 19 км». В Гааге жила Анна Риттер — значит, детектив решил поговорить с ней?

— Я больше не принимал участия в расследовании, — продолжал Манн, — а Лонгер еще пару раз беседовал с мамашей Кузе. У них была игра — у матери с дочерью. Эсти изображала инопланетянку, а мать объясняла, как все на Земле устроено. Они так играли, когда Эсти было пять-семь лет. Дети любят задавать вопросы, вот Эсти и выбрала такой способ. А когда Эсти не стало, мамаша Кузе сама немного сдвинулась и уверила себя, что в теле дочери на самом деле жила душа инопланетной сущности, которой было не по себе в чужом мире, она рвалась домой...

— Инопланетянка?

— Никто не воспринял мамашу Кузе всерьез. Не знаю, показывалась ли она психиатрам. Больше я этим делом не занимался. Но ваш рассказ...

— Выдумаете, Эсти...

— Я ничего пока не думаю, Антон. И вам не советую делать выводы. Кстати...

— Что? — спросил Антон минуту спустя, потому что Манн неожиданно замолчал и, увеличив скорость, принялся обгонять грузовики и трейлеры, которые он недавно пропустил вперед.

— Простите? — переспросил детектив рассеянно.

— Вы сказали «кстати».

— А... Майор заподозрил, что девушка принимала наркотики. Симптоматика вполне этому соответствовала... Но никаких следов наркотиков в организме Эсти не обнаружили. В квартире тоже. Майор пытался проследить связи Эсти с мелкими торговцами... ничего.