Антон взялся за ручку, чтобы открыть дверцу, и в этот момент Манн спросил, вскользь, будто вопрос не казался ему важным, можете не отвечать, ничего страшного:

— Ваши дежа вю... Вы начали рассказывать о своих предположениях. Вы вспоминаете себя в других мирах, я верно понял?

Дверца так и осталась полуоткрытой, одной ногой Антон был уже на тротуаре, другая застыла в неудобной позе.

— Да, — сказал он. — Я говорил о космологии. Занялся ею в колледже. Есть такая теория... Множественная инфляция вселенных.

— Инфляция? — не удержался от восклицания Манн.

— Не то, что вы думаете...

Манн промолчал, давая понять, что ни о чем не думает и слово произнес зря.

— Молчу, больше не прерву вас, говорите...

— Каждое мгновение рождается множество таких же миров, как наш. Проходящих такой же путь эволюции. Отличающихся от нашего какой-нибудь незначащей... или наоборот, принципиально значимой деталью. И то, что мы здесь называем дежа вю... Это память, да. Наша. Оказавшись в месте, где мы вроде бы никогда не были, вспоминаем, что да, были, конечно. И видели этот алтарь, эту луну... Но сознание говорит: чепуха, сознание-то знает — не были мы здесь ни разу, значит, показалось. И вы больше не думаете об этом. А я... У меня дежа вю бывали... и бывают... столько раз на дню, что... Я постоянно проваливаюсь в другую жизнь... свою... в тех вселенных, что похожи на нашу, где я такой же, но немного все-таки другой. Как ни странно, это легко описывается... не уравнениями... уравнениями можно описать только самые простые процессы... квантовые функции, волновые, они вполне...

Манн кашлянул.

— Простите, вам все равно, как это математически... Понимаете, то, что я вдруг вспоминаю... это реально, да. Это правильные воспоминания. Это было со мной. Но не здесь. В другой вселенной, такой же... почти. Эсти. Там я с ней знаком. Аздесь — нет. Но бывает... ведь наши миры так похожи... Дежа вю, как вещий сон наяву.

— Вещий сон наяву, — повторил Манн.

— Со мной это происходит так часто, что я путаюсь... Там я или здесь. Здесь это происходит со мной или в другой вселенной. И бывает... редко, но случается, что мое дежа вю... я действительно оказываюсь в этом месте... действительно вижу... Это приводит меня в шок, я не могу различить... Господи, Манн! Тиль... Если бы вы знали, как это мешает жить! Вы думаете, я не понимаю, что художник убит не здесь, а в другой реальности? Думаете, я не понимаю, что, скорее всего, этот Ван Барстен жив и будет жить? Но вдруг? И я окажусь... Это все равно как если бы вы догадывались о том, что может быть совершено преступление, только может быть... и не пошли в полицию.

— Вы не пошли в полицию, — заметил Манн.

— Я...

— И правильно, — одобрил Манн. — Спасибо, Антон. То, что вы сказали... Я вам сочувствую, поверьте.

— Я заставил вас зря потратить...

— Не знаю, — сказал Манн. — Ван Барстен — странная личность. Но ведь... Гм... Он не преступник, а жертва, верно?

— Да. — Нога затекла, и Антон выбрался из машины. Он стоял, склонившись над дверцей, Манн опустил стекло, глаза их были теперь на одном уровне, и мысли, казалось, перетекали из зрачков в зрачки, можно было и не произносить слова вслух, Манн и Антон прекрасно понимали друг друга без слов.

— Да, — повторил Антон. — Найти. Эсти. Потом... Того.

— Может, — таким же телеграфным отрывистым стилем заговорил Манн. — Его и нет. Ладно. Я понял. Интересная теория. Подумаю.

Антон почему-то перестал дрожать, хотя, по ощущениям, ночь была довольно холодной, и уши, как ему показалось, даже покраснели.

— Спасибо, — сказал он, протягивая Манну в окно руку. — Как я узнаю, удалось ли вам...

— Я вам позвоню. — Манн пожал Антону руку, задержав ее, пожалуй, дольше, чем нужно, будто ощупывал его ладонь. — И вы звоните сразу, как только с вами случится дежа вю.

— Оно может не иметь отношения... Я ведь не контролирую...

— Все равно, — сказал Манн. — Звоните. Я должен иметь полную информацию. И еще... Прошу вас: не занимайтесь расследованиями самостоятельно. Не ходите в церковь святого Юлиана. Гуляйте. Я бы вам посоветовал посетить выставку, о которой рассказывала Криста.

— Там есть работы Ван Барстена? Тогда я действительно...

— Нет, и я вам не советую искать его картины в галереях. Не напрягайте память. Просто гуляйте. Вы были на ярмарке возле Оперы?

— Боитесь, что я что-то вспомню, а потом забуду?

— Я не знаю, как действует ваша память, и вы тоже толком этого не знаете. Поэтому...

— Хорошо, — сказал Антон.

— До встречи.

Антон боялся, что не уснет — он всегда засыпал с трудом, когда сильно уставал или нервы были на взводе, как сейчас. Лег, закутался в одеяло, закрыл глаза и приготовился считать слонов, чтобы не думать об Эсти, Ван Барстене и невидимом убийце. Досчитал до шести, открыл глаза и обнаружил, что уже утро. Он давно не спал так крепко — не только без сновидений, но даже не поняв, что спит.

Побрившись, Антон спустился в холл, где для постояльцев был готов обычный европейский завтрак: чай, кофе, тосты, джемы, соки.

Идти никуда не хотелось, но и сидеть в номере смысла не имело. Вчера у Антона было совсем другое настроение — он с удовольствием бродил по улицам, стоял на берегу Амстеля, выходил к вокзалу, где долго с удивлением разглядывал тысячи велосипедов на огромной стоянке, больше похожей на склад готовой продукции велосипедного завода. Вчера у него было настроение гулять, смотреть, искать... Сегодня — нет, и Антон пытался понять причину — разве Амстердам стал менее привлекательным?

Он заставил себя выйти на улицу. Если пойти направо, выйдешь к каналу Ахтербургваль, а если налево — то к площади Вален и высокому, со звонницей, храму Ваатсекерк, где Антон был еще в первый день: приехав из аэропорта, забросил в номер чемодан и пошел осматривать окрестные улицы. В тот день его ни разу не посетило ощущение дежа вю, чему Антон не удивился — прежде он не бывал в Амстердаме, он и выбрал этот город из желания отдохнуть от бессмысленных узнаваний. В первый день это получилось. Во второй — тоже. А в третий...

Антон спустился к лодочной станции и купил билет на прогулочный катер, который должен был подойти с минуты на минуту. Полный круг по каналам, двухчасовая экскурсия. Антон не любил экскурсии. Голос гида, вещавший о сведениях, которые он мог найти сам в интернете или путеводителе, мешал разглядывать дома, площади, машины, людей. Он никогда не присоединялся к экскурсиям в музеях, бродил по залам, разглядывая картины не потому, что они были известны и описаны в буклетах, а просто потому, что ему приглянулась, скажем, голова девушки, читающей письмо, и только наглядевшись, он подходил ближе и узнавал, что это знаменитая работа самого Вермеера, ах, ах...

Подошел катер, и Антон поднялся по сходням на полупустую палубу, где стояли ряды скамеек, как в дешевом кинотеатре; экран заменяла темная гладь канала, а на месте будки кинооператора находился капитанский мостик. Антон выбрал место ближе к борту, чтобы видеть, как впереди качается вверх-вниз, приближаясь, мост с узким пролетом, куда можно было попасть, по-снайперски направив катер в полукружие, а за мостом возникает вереница стоящих по обеим сторонам канала на приколе корабликов, оформленных как обычные голландские домики — даже садики можно разглядеть на палубе, что-то там росло зеленое и цветастое, совсем, казалось бы, не приспособленное к жизни на воде.

Один из плавучих домиков Антон узнал сразу. Белое с зеленой широкой полосой посредине, деревянное строение на желтой, будто яичным порошком выкрашенной палубе, четыре широких окна с красивыми ярко-оранжевыми занавесками, плотно задернутыми и скрывавшими от постороннего взгляда... что? Антон сначала привстал, чтобы не упустить кораблик из виду, а потом перешел на корму и смотрел, как домик удаляется — почему-то не только в узком пространстве канала, но и в широком, каком-то раскидистом времени. Он не мог описать словами это ощущение, но приблизительно так получалось: будто домик во времени расплывался на несколько себе подобных, и каждый уплывал в собственную временную даль, оставаясь, как ни странно, единым сооружением, скрывшимся наконец за очередным мостом и оставившим после себя ощущение потерянности, несбывшихся надежд и еще чего-то тоскливо-нужного, но все равно ушедшего и невозвратимого.