— Тогда тоже горели три свечи. — Он говорил вслух или только думал, а мыслисами, независимо от его желания, создавали в воздухе звуковые завихрения? — Снаружи светила полная луна, и здесь было немного светлее, чем сейчас. Во всяком случае, я различал проходы между рядами, а сейчас не вижу. Рядом со статуэткой Мадонны, в алтаре, где сейчас темно, стоял подсвечник с догоравшей свечой, пламя сильно колебалось... Она подошла и преклонила колени, а я стоял... здесь... и не знал, что делать. У меня такое ощущение, будто какая-то сила... не сила тяжести, что-то не существующее в реальности... давит на плечи... ощущение страха... Она поднимается, крестится, я вижу ее затылок, опущенные плечи... и мне хочется...
Голос Антона становился тише, последние слова он шептал так, что Манну пришлось подойти ближе, Кристина тоже приблизилась, теперь они стояли в центре бесконечного в темноте зала почти вплотную, будто обратились в скульптурную группу.
Антон замолчал.
— Луна, — тихо, но очень отчетливо, произнес Манн, будто закрепляя произнесенные слова то ли в собственной памяти, то ли в памяти Антона. — Молитва. Страх.
Он помолчал и добавил:
— Имя.
Антон медленно пошел по проходу к правому ряду колонн. За ними действительно обнаружилось небольшое круглое углубление, в котором (Манн, шедший сзади, щелкнул зажигалкой, и в колеблющемся свете стало видно) стояла на красном мраморном постаменте небольшая, сантиметров сорок, белая статуэтка Мадонны, прижавшей к груди полные руки. Голова женщины была опущена, но почему-то казалось, что взгляд устремлен вперед. Мадонна смотрела на них не глазами, но чем-то таившимся в глубине ее души, ощущение было странным, и Антон тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он оглянулся — Кристина не последовала за ними, осталась посреди зала и почти растворилась во мраке.
Рядом с постаментом на полу, выложенном такими же красными мраморными плитками, стояла старая медная плошка с удлиненной ручкой, на донышке можно было разглядеть что-то застывшее, заскорузлое — может, остатки давно сгоревшей свечи.
Антон наклонился, протянул руку, чтобы взять плошку и рассмотреть поближе, но требовательный голос помешал это сделать.
— Не нужно, — сказал Манн.
Антон отдернул руку.
— Потом... — сказал Манн. — Что было потом? Помните?
— Мы ушли. Она шла чуть впереди меня, шла не быстро, но я почему-то не мог ее догнать... Я шел сзади и хотел, чтобы она обернулась, но она шла и шла, мы вышли в темноту...
Антон замолчал. Ему тоже нужно было выйти отсюда, чтобы вспомнить, но ноги не слушались, он смог только отступить на два-три шага и остановился, опершись правой ладонью на счастливо оказавшуюся здесь колонну. Стало трудно дышать, он знал это свое состояние — когда дежа вю слишком сильно захватывало сознание, у него будто прерывались физические связи с реальным миром: меньше воздуха поступало в легкие, меньше света — в глаза, меньше звуков — в уши, и нужно было держаться за что-то, чтобы не упасть. Слабость проходила быстро — за несколько секунд, — и он возвращался в настоящее из прошлого, которого не существовало на самом деле, но для него все равно оставалось реальным. Память фиксировала то, что он вспомнил, и теперь вызвать заново это воспоминание не представляло труда. Не представляет ведь труда вспомнить еще раз, как на прошлой неделе он приехал в турбюро забирать свой билет, а Нора, его турагент, сказала, что он мог и не приезжать, билет она ему уже послала по электронной почте.
Манн подставил локоть, и Антон благодарно за него ухватился.
— Простите, я... — сказал он.
— Все в порядке, — проговорил Манн и добавил, медленно ведя Антона к центру зала, где дожидалась Кристина, не видевшая и не слышавшая ничего из того, что было сказано у алтаря: — Имя. Эта девушка, о которой вы вспомнили. С которой были здесь, ее звали...
— Эсти, — сказал Антон. Не то чтобы вспомнил, он всегда знал это имя, как всегда знаешь имя любимой женщины, даже в детстве, когда до встречи еще много лет, или в старости, когда любовь давно кончилась и имя, казалось, успело истончиться и покрыться пылью забвения.
— Эстер? — переспросил Манн. — Это...
— Эсти, — повторил Антон. Так он помнил и понимал, что к библейскому имени Эстер его Эсти не могла иметь никакого отношения.
«Помолчи, — мысленно попросил он Манна, — мне нужно вспомнить. Было что-то, что я упустил. Луна, молитва, страх. Четвертое слово. Какое? Тайна... Нет, но что-то близкое по смыслу. Что?»
— Эсти, — задумчиво повторил Манн, а Кристина тихо кашлянула, привлекая к себе внимание.
— Ты... — начал было Манн, но Кристина кашлянула еще раз, давая понять, что сейчас не время спрашивать. Просто ей кое-что ясно, и она скажет об этом... потом.
Антон подумал с раздражением, что Манн все же сбил его с мысли, точнее — стер из памяти четвертое слово, самое важное. Луна, молитва, страх... Что еще?
— Вы давно знаете эту девушку? — Манн говорил монотонным голосом, будто гипнотизер. Но гипнотической силой его голос не обладал — Антон лишь с недоумением повернулся к детективу, ему показалось, что сам Манн постепенно погружается в сон, гипнотизируя самого себя. Нуда, глаза закрыты, о чем-то он думает, а спрашивает, похоже, потому что надо о чем-то спросить, вот он и...
— Я ее не знаю, — раздраженно сказал Антон. — Я ее вспомнил, но у меня нет ощущения, что мы знакомы. То есть...
Как объяснить, что дежа вю — память о несуществовавшем, которая вбирает в себя реальность, становясь настоящим? Ему кажется, что он бывал здесь, ему кажется, что эта девушка, Эсти...
Только кажется? Антон подумал, что ночь и эта зыбкая реальность что-то изменили в его восприятии. Раньше он никогда не думал о своих дежа вю: «кажется». Почему теперь?..
— Странная здесь обстановка, — сказал Манн будничным голосом, вовсе не сонным и не монотонным, он открыл глаза и посмотрел на Антона, но понять выражение было трудно — темно. — Свечи сейчас погаснут, а нас попросят уйти. Антон, я договорился, чтобы нас впустили, но разрешили быть только до одиннадцати, а сейчас уже без пяти. Пойдем?
Они поднялись и пошли к выходу, впереди шел Манн, находя дорогу ощупью, Антон слышал, как детектив тихо чертыхается, и ему стало смешно — странно звучало упоминание черта в господнем храме. Он протянул руку, коснулся спины Манна, почувствовал на своей спине руку Кристины, так они и шли — гуськом, касаясь друг друга, пока не оказались на площади, где по-прежнему горели неяркие фонари, а сверху на крышу собора улеглась чуть уже ущербная луна.
Когда они вышли, дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, и Антон услышал скрипучий поворот ключа.
— Я бы что-нибудь выпила, — сказала Кристина. — Не очень понимаю, Тиль, для чего ты потащил нас в эту обитель Господа, я сто лет не была в церкви, а ночью — вообще никогда. Не скажу, что это сильно впечатляет, хотя на кого-то гулкое темное пространство может действовать самым неожиданным образом.
— Поедем домой, — предложил Манн. — Я вообще-то не принимаю клиентов дома, Криста не любит...
— Не в этом случае, — быстро сказала Кристина. — Конечно, поедем. Будем пить кофе, коньяк, и ты скажешь наконец, что тебе дала эта церковная мистика.
Антон молчал, не очень понимая, что с ним происходит. Смутные воспоминания касались поверхности сознания и мгновенно погружались в небытие, не будучи осознанными. Он понимал, что не нужно стараться вытащить воспоминания, от мысленных усилий они только канут окончательно, и он шел за Манном, будто сомнамбула по карнизу, он не боялся упасть, но страх чего-то, что было для него очень важно, не проходил, даже усиливался. Когда они сели в машину — Антон с Кристиной сзади, — чувство неподотчетного страха заставило его вцепиться левой рукой в дверную ручку.
Ехали недолго, Антон не ориентировался в ночном Амстердаме, ему только показалось, что они проехали базарчик, где он вчера купил два пакетика с ягодами — черникой и земляникой, почему-то захотелось, хотя он прежде не испытывал интереса к ягодам. А может, это был другой базарчик — их в Амстердаме десятки. А может — вовсе не базарчик, просто показалось.
