Шагах в пятнадцати от берега Кмициц в знак приветствия снял шапку, офицер тоже вежливо поклонился.

- Послание от пана Чарнецкого его величеству шведскому королю! крикнул пан Анджей, размахивая письмом.

Лодка пристала к берегу.

При виде послов береговая стража взяла на караул. Тут пан Заглоба совсем успокоился, придал своему лицу приличное случаю важное выражение и заговорил по-латыни:

- Прошлой ночью схвачен был на вашем берегу некий рыцарь, мы желали бы получить его обратно.

- Я по-латыни не понимаю, - ответил офицер.

- Невежда! - буркнул Заглоба.

Офицер обратился к пану Анджею.

- Король находится в другом конце лагеря, - сказал он. Соблаговолите, господа, подождать здесь, а я поеду доложить, - и поворотил коня.

Посланцы стали осматриваться вокруг. Лагерь был очень велик, он занимал весь обширный треугольник между Саном и Вислой. У вершины этого треугольника лежал Пнев, по углам с одной стороны Тарнобжег, с другой Розвадов. Разумеется, охватить взором все это пространство было невозможно, однако всюду, куда ни кинь взгляд, видны были шанцы, окопы, земляные насыпи и фашины, а на них пушки и солдаты. В самом сердце лагеря, в Гожицах, находилась королевская квартира; там же стояли основные силы шведской армии.

- Ничего мы с ними не сделаем, разве только голод их выгонит отсюда, - сказал Кмициц. - Вся местность отлично укреплена И есть пастбища для коней.

- А вот хватит ли рыбы для стольких ртов, - возразил Заглоба. - К тому же лютеране не любят постной пищи. Давно ли вся Польша была в их руках, а теперь один этот клин. Пускай и сидят себе здесь на здоровье, а не угодно - пусть возвращаются в Ярослав.

- Однако же эти шанцы насыпаны мастерами своего дела! - заметил Володыёвский, с одобрением знатока разглядывая земляные работы. - Рубак-то у нас побольше, чем у них, да вот мало ученых офицеров. И в военном искусстве мы отстали от прочих.

- Это почему же? - спросил Заглоба.

- Почему? Может, мне, всю свою жизнь прослужившему в кавалерии, и не пристало так говорить, а только во всех иных армиях главное - это пехота и пушки, на них основана вся тактика и стратегия, все марши и контрмарши. В иноземном войске человек сколько книг перечитает, скольких римских авторов проштудирует, прежде чем получит офицерский чин. У нас не то... У нас конница по старинке валит валом да саблями машет, и если с первого захода не перебьет врага, значит, ее самое перебьют...

- Пан Михал, опомнись, что ты несешь? Да есть ли на свете другая нация, одержавшая столько славных побед?

- А это потому, что и другие раньше точно так же воевали, только не было в них нашего огня, вот они и проигрывали. А теперь они поумнели - и извольте, полюбуйтесь, что творится.

- Поживем - увидим. А пока давай мне сюда самого что ни на есть ученого инженера, шведа или немца, а я против него выставлю Роха, который книг в руках не держал, тогда посмотрим.

- Еще сможешь ли ты, пан Заглоба, его выставить... - заметил Кмициц.

- Ох, не говори! Страх как жалко парня. Ну-ка, пан Анджей, ты ведь умеешь по-ихнему, по-собачьему, попытай-ка у этих швабов, что с ним сталось?

- Не знаешь ты, пан Заглоба, что такое солдат регулярных войск. Тут тебе без приказа никто рта не раскроет. И пробовать нечего.

- Да нет, знаю, они, собаки, бесчувственные. То ли дело наша шляхта, а особливо ополченцы; приедет, бывало, посол, и пошли тары-бары; как здоровье супруги, да как детки - да горелки с ним выпьют, да беседу любезную заведут, а эти стоят столбом и зенки на нас таращат, чтоб им лопнуть!

В самом деле, вокруг собиралось все больше пехотинцев, которые с любопытством рассматривали послов. И было на что посмотреть. Поляки, тщательно и даже пышно одетые, стояли живописной группой. Всеобщее внимание привлекал к себе Заглоба, поражая своей внушительной осанкой, которой и сенатор бы не постыдился; самым невзрачным казался пан Михал по причине маленького роста.

Тем временем возвратился офицер, первым встретивший их на берегу, а с ним и другой, в более высоком чине, следом солдаты вели оседланных лошадей. Второй офицер поклонился посланцам и произнес по-польски:

- Его королевское величество просит вас пожаловать к нему на квартиру. Это довольно далеко, и мы привели для вас коней.

- Вы поляк? - спросил Заглоба.

- Нет, милостивый пан. Мое имя Садовский, я чех и служу шведскому королю.

Кмициц вдруг подошел к офицеру.

- Что, ваша милость, не узнаете меня?

Садовский внимательно всмотрелся ему в лицо.

- О, как же! Под Ченстоховой. Ведь это вы взорвали нашу самую большую осадную пушку, и Миллер отдал вас Куклиновскому! Рад, сердечно рад приветствовать столь доблестного рыцаря.

- А что сталось с Куклиновским?

- Неужто не знаете?

- Знаю одно - я угостил его тем самым блюдом, которое он для меня готовил, однако, уезжая, я оставил его живым.

- Он замерз.

- Так я и знал, что замерзнет, - сказал пан Анджей, махнув рукой.

- Скажите, полковник, - вмешался в разговор Заглоба, - а нет ли тут в лагере некоего Роха Ковальского?

Садовский рассмеялся.

- Как же, есть!

- Слава тебе, господи, слава тебе, пресвятая дева Мария! Раз парень жив, уж я его вызволю. Слава богу.

- Не знаю, захочет ли король его отдать, - ответил Садовский.

- Ну? А почему же?

- Уж очень он ему приглянулся. Король сразу узнал в нем своего рудницкого преследователя. И как начал он королю отвечать, мы прямо за животики хватались. Король спрашивает: "Что это ты на меня так взъелся?" А тот отвечает: "По обету!" Король ему: "И дальше так же будешь за мной гоняться?" - "Ну да!" - говорит шляхтич. Король смеется: "Откажись от обета, и я отпущу тебя с богом". - "Никак нельзя!" - "Почему же?" - "Тогда дядя скажет, что я болван!" - "И ты веришь, что один на один можешь меня одолеть?" - "Да я и пятерых таких одолею!" Тогда король говорит: "А как же ты не боишься поднять руку на священную особу?" А тот ему: "Да вера-то ваша поганая!" Мы переводили королю каждое слово, а он все больше веселился и все повторял: "Хорош, нет, до чего хорош вояка!" А потом, желая убедиться, и впрямь ли за ним гнался такой богатырь, король приказал выбрать двенадцать дюжих молодцов-гвардейцев и чтоб каждый по очереди бился с пленником. Но он прямо-таки какой-то двужильный, этот офицер! Когда я уезжал, он уже десятерых уложил, и собственными силами ни один не смог подняться. Мы приедем как раз к концу представления.

- Узнаю Роха! Моя кровь! - вскричал Заглоба. - Да мы за него и троих ваших полковников не пожалеем!

- Вы как раз застанете короля в хорошем настроении, а это теперь с ним редко бывает, - заметил Садовский.

- Легко поверить! - сказал маленький рыцарь.

Тут Садовский обернулся к Кмицицу и начал расспрашивать, как это ему удалось не только вырваться из рук Куклиновского, но еще и отомстить своему мучителю. Пан Анджей, любивший похвастаться, стал рассказывать все по порядку, Садовский слушал и от изумления за голову хватался, а под конец снова пожал Кмицицу руку и сказал:

- Верь мне, пан Кмициц, я рад от души, я хоть и служу шведам, но сердце честного солдата всегда радуется, если благородному рыцарю удается наказать мерзавца. Надо отдать вам справедливость, господа: храбрецов, подобных польским, днем с огнем не сыскать in universo*.

_______________

* В целом свете (лат.).

- Вы весьма учтивы, пан офицер! - заметил Заглоба.

- И воин ты славный, нам это известно! - добавил Володыёвский.

- А все потому, что и учтивости, и воинскому искусству я учился у вас! - ответил Садовский, прикладывая руку к шляпе.

Так беседуя и соревнуясь во взаимных любезностях, они доехали до Гожиц, где находилась королевская квартира. Деревня была переполнена солдатами всех родов войск. Наши рыцари с любопытством приглядывались к воинам, кучками расположившимся среди плетней. Одни, желая хоть чем-то заглушить голод, спали прямо на завалинках, благо день был ясный и теплый; другие, усевшись вокруг барабанов и прихлебывая пиво, играли в кости; некоторые развешивали на плетнях одежду; иные сидели перед избами и, распевая скандинавские песни, драили толченым кирпичом шлемы и латы, доводя их до зеркального блеска. Там и тут чистили или проваживали коней, - словом всюду под ясным небом ключом кипела лагерная жизнь. Правда, голод и жестокие лишения наложили отпечаток на многие лица, однако золотистый свет солнца скрадывал страшные следы; впрочем теперь, когда наступил наконец долгожданный отдых, к этим несравненным воинам сразу вернулась бодрость и военная выправка. Володыёвский смотрел на них с восхищением, особенно на пехотные полки, славившиеся на весь мир своей стойкостью и мужеством. Садовский тем временем рассказывал, кого они видят на своем пути.