— Володя, подожди, — тихо, с хрипотцой прервала его Крупская, поправляя сползающие очки в железной оправе. — Ты дослушай донесение. До конца дослушай.
Она подняла один из папиросных листков ближе к огню лампы:
— «…Связной из военно-фельдшерской школы при Военно-медицинской академии, член партии с двенадцатого года, товарищ Семен. Был непосредственно приписан к хирургическому отделению клиники профессора Федорова. Лично присутствовал при доставке больного. Операцию делал сам Федоров, ассистировал лейб-медик Боткин. Разрез надлобковый. Извлечены камни общим весом свыше пятидесяти граммов. Семен держал таз с инструментами. Он снял копию с антропометрической карты. Шрамы от карбункулов, мозоли от плотницкого топора, рубец на кисти от разрыва мортирного пороха…». Кроме того — почерк. Наши люди добыли исписанный им листок. Это…его почерк. Самого Петра.
Крупская опустила листок на колени и подняла на мужа тяжелый, немигающий взгляд:
— Володя. Это не актер из Александринки. И не гренадер жандармского дивизиона. Медицинская верхушка империи ручается головой. Они вскрыли живую ткань. Человек, который лежит у Федорова на Выборгской — это биологический Петр Романов. Во плоти. Живой.
В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как в водосточной трубе на улице капает талая швейцарская вода.
Ленин замер.
Его брови мучительно сдвинулись к переносице, образовав глубокую, жесткую складку. Вся ироническая, насмешливая маска полемиста мгновенно слетела с его лица, обнажив холодный, бритвенно-острый рассудок гениального тактика. Он не стал спорить с фактом. Если факты противоречат догме — марксист обязан пересмотреть анализ ситуации, но не отрицать действительность. Для Владимира Ильича метафизика не имела значения. Черт ли выплюнул этого великана из ада, сотворила ли его немецкая наука, искривилось ли само пространство — это был вопрос десятый. Существовал лишь один вопрос: каковы политические последствия этого феномена для классовой борьбы?
Ленин подошел к столу, отодвинул стопку цюрихских газет и с глухим стуком оперся обеими ладонями о край столешницы. Глаза его сузились в две горящие щели.
— Катастрофа, — тихо, отчеканивая каждый слог, произнес он.
Зиновьев моргнул:
— Что… что вы сказали, Владимир Ильич?
— Я сказал: катастрофа, батенька! — рявкнул Ленин, и его кулак с размаху припечатал деревянный стол так, что подпрыгнула фарфоровая чернильница. — Вы что, слепцы? Если все это правда, то все наши усилия — впустую! Вы марксисты или дешевые краснобаи из венского кафе? Вы понимаете, ЧТО произошло на невском льду с точки зрения расстановки классовых сил?
Инесса Арманд осторожно отложила ножик:
— Володя, но ведь это же наоборот… Архаичный феодал. Средневековый абсолютист. Его появление должно вызвать шок у буржуазии, раскол среди кадетов и октябристов…
— Дураки вы все! — с бешеной, яростной страстью перебил ее Ленин, заметавшись по крошечной комнатке, словно тигр в железной клетке. — Книжные черви! Ни черта не понимающие в психологии русского мужика! На чем держался наш стратегический расчет? На чем строилась вся наша теория поражения собственного правительства в империалистической бойне? На абсолютной, кристальной, закономерной гнили самодержавия! На бездарности Николашки Кровавого! На Распутине, на этих дегенератах-министрах, на казнокрадах в Главном артиллерийском управлении, на пустых снарядных ящиках, на том, что проклятая романовская монархия сгнила до основания и должна была рухнуть под собственной тяжестью при первом же серьезном военном кризисе!
Он подскочил к Зиновьеву и вцепился пальцами в лацкан его пиджака, заглядывая снизу вверх с пугающей, гипнотической силой:
— Мы ждали революции через военный крах! Мы говорили: империалистическая война неизбежно перерастет в войну гражданскую, потому что Николай не способен ни накормить солдата, ни дать ему снарядов, ни повести его на убой с понятной целью! Мужик в шинели должен был озвереть от голода и бессмыслицы, повернуть штык внутрь страны и снести трон к чертовой матери! И тут… тут на сцену является не хлипкий полковник с глазами барана, а создатель империи!
Ленин отшвырнул лацкан Зиновьева, брезгливо вытер руку платком и повернулся к карте Европы, висевшей над кроватью:
— Петр! Вы понимаете, что такое фигура Петра в истории России?!! Это вам не слюнтяй Николай и не тупой держиморда Александр Третий! Это колоссальный, мощный исторический таран! Это абсолютизм революционного типа — революции сверху, железной, якобинской по методам, ломающей через колено и бояр, и попов, и традицию! Русский мужик глубоко монархичен, но он ненавидел петербургскую бюрократию. А Петр для него — не бюрократ. Петр — это царь-кузнец! Царь-плотник! Царь, который сам стрелял из пушки, лично вешал воров и рубил головы! Если этот бешеный зверь снесет никчемного Николашку и учредит диктатуру…
Ленин замолчал, шумно втянув воздух сквозь зубы. На виске его вздулась толстая синяя жила.
— Что он сделает первым делом? — глухо спросила Крупская.
— Он сделает то, на что у буржуазии кишка тонка, — ядовито отчеканил Ленин. — Введет военный коммунизм! Только не пролетарский, а военно-феодальный, военно-государственный абсолютистский диктат! Он не станет церемониться с акционерами Путиловского завода, а развесит правление на заводских воротах, расстреляет десяток интендантов, заморозит цены на хлеб, введет трудовую повинность под угрозой каторги, мобилизует всю промышленность за три недели и заставит Урал делать снаряды днем и ночью! Вы думаете, путиловский рабочий пойдет на забастовку против Петра? Черта с два! Петр сам придет в литейный цех, выпьет с ними водки, возьмет кувалду и скажет: «Коли не выдадите норму — шкуры спущу, но коли немца не разобьем — России конец!» И мужик пойдет ковать! И солдат в окопе…
Ленин схватился за голову обеими руками:
— Солдат в окопе пойдет умирать не за «Ники» и не за барыши англо-французских банкиров! Он пойдет за «батюшку Петра Алексеевича», который шведа под Полтавой переломил! Понимаете вы это, рохли⁈ Он способен стабилизировать фронт, разгромить кайзера в союзе с Антантой, войти в Берлин или Вену! Он способен победить, и законсервировать монархию еще на добрых пятьдесят лет! А это… это значит полный крах социалистической революции в России на целое поколение! Наше дело будет похоронено под гробовой плитой великодержавного триумфа!
Зиновьев судорожно сглотнул, лицо его пошло багровыми пятнами:
— Но… Владимир Ильич! Что же делать⁈ Если это так… если он захватит контроль над армией…
— Бороться! — взревел Ленин, ударив кулаком по ладони. — Драться с удвоенной, с удесятеренной яростью! Немедленно! Не теряя ни секунды! Пока он лежит в лазарете, пока рана не зажила, пока он не наложил свою лапу на гарнизон и Ставку!
Он подскочил к столу, схватил чистый лист бумаги и чернильную авторучку:
— Слушать директивы ЦК! Надя, пиши шифром для Петрограда, Москвы, Иваново-Вознесенска, Гельсингфорса и армейских комитетов Северного фронта!
Крупская быстро придвинула чернильницу, расправив узкую полоску бумаги.
— Пункт первый! — диктовал Ленин, чеканя слова, словно рубя металл. — Никакого признания «чуда»! В официальной пропаганде продолжать линию на разоблачение шарлатанства. Писать во всех нелегальных листках: романовская клика в предсмертных судорогах выкопала из цирка ярмарочного шута! Но… — Ленин поднял палец, — это для гимназистов и интеллигентов. Для рабочего класса и крестьянства пропаганда должна быть принципиально иной!
Он прищурился, и в глазах его сверкнул беспощадный огонь классовой ненависти:
— Мы должны бить не по актеру, а по мифу! Если рабочий класс поверит, что это подлинный Петр — мы должны вывернуть его образ наизнанку, вынуть на белый свет все его пороки! Мы обязаны утопить его в таких помоях, чтобы мужика тошнило при одном звуке имени Петра!
— Как именно, Володя? — быстро спросила Арманд.
— Напомнить им историю! — Ленин криво усмехнулся. — Подлинную, кровавую, беспощадную историю самодержавия! Кто такой Петр Первый для народных масс? Мы должны вбить в голову каждого рабочего, каждого солдата и ополченца: Петр — это не «Отец Отечества»! Петр — это величайший в истории палач и душегуб русского народа!
