Но когда цепи подошли на двести шагов, из дымящихся воронок и обрушенных блиндажей поднялись люди.

Они не стреляли — патронов почти не было. Окровавленные, обожженные, в рваных полушубках бойцы лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков молча, с пугающим спокойствием примкнули штыки. А впереди шеренг, вздев над головой офицерский палаш, шел невысокий седой полковник, оравший во всю мощь легких:

— Братцы! Государь Петр Алексеевич на ноги встал! Не посрамим полтавской славы! Умрем, а мост не отдадим! За Петра! Виват!

И пятьсот глоток ответили таким сокрушительным, диким ревом, от которого задрожал воздух над заснеженным польским полем:

— Ур-р-р-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!

Немцы не выдержали. Когда серая стена русских гвардейцев, не кланяясь пулям, сошлась с кайзеровской пехотой грудь в грудь, началась страшная, слепая рукопашная резня. Работали прикладами, саперными лопатками, зубами. Немецкий ударный полк дрогнул и покатился назад, бросая пулеметы и захлебываясь в собственной крови. Русские хватали трофейное оружие и продолжали натиск…

Вечером командующий фронтом генерал Рузский отправил в Ставку экстренную депешу:

«Моральный дух частей преобразился до неузнаваемости. Солдаты требуют наступления даже при некомплекте боеприпасов. Всюду стихийные молебны во здравие Государя Петра Первого. Немецкие атаки на Лодзинском направлении отбиты по всей линии с колоссальным уроном для неприятеля».

Часть II. Тень гиганта

В Малом кабинете Александровского дворца топился камин. Пламя лизало сухие березовые поленья, потрескивая смолой, но тепла в комнате не чувствовалось. Здесь стоял холод государственной тревоги — тот особый, могильный сквозняк, который всегда веет над престолами накануне великих сломов.

Николай II сидел во главе длинного стола из карельской березы.

Он осунулся так, будто перенес тиф. Серая походная тужурка полковника висела на нем мешком. Под кроткими серыми глазами залегли несмываемые черные тени. В пальцах император беспрестанно вертел тяжелый золотой портсигар с синим сапфиром — подарок матери, — клацая полированной крышкой: щелк-щелк, щелк-щелк.

По правую руку сидел председатель Совета министров Горемыкин, окончательно превратившийся в живую мумию с выцветшими глазами. По левую — военный министр Сухомлинов, чьи пухлые генеральские щеки мелко и предательски подрагивали при каждом шорохе за дверью. Чуть поодаль застыли великий князь Николай Николаевич Младший, начальник Главного артиллерийского управления великий князь Сергей Михайлович и министр торговли и промышленности князь Шаховской.

Тишину разорвал приглушенный стук в дверь.

Вошел дежурный флигель-адъютант, бледный как полотно, неся на серебряном подносе запечатанный пакет с красной сургучной печатью Военно-медицинской академии.

Николай Александрович замер. Пальцы на портсигаре судорожно сжались, металл врезался в кожу.

В эту страшную секунду в душе самодержца боролись два человека. Христианин, кроткий семьянин, любящий отец — и монарх, до смерти напуганный возвращением живого кошмара. Где-то на самом дне сознания, в запретной, черной глубине, билась трусливая, сладостная надежда: «Господи… пусть он умрет. Пусть Федоров ошибется. Пусть заражение крови, слабость сердца, перитонит… Пусть Господь заберет его тихо, без крови, без нашего греха. Верни все как было…»

Царь сорвал сургуч дрожащими пальцами, развернул плотный лист гербовой бумаги.

Глаза его забегали по строчкам, выведенным четким, каллиграфическим почерком лейб-хирурга Федорова:

«…Оперативное вмешательство завершено с полным клиническим успехом. Инородные тела эвакуированы в полном объеме. Явлений коллапса или сердечной недостаточности не наблюдается. Пациент пришел в полное сознание, пульс удовлетворительный, температура снижается. Вступил в беседу с персоналом, изъявляет неукротимую волю и требует доклада по делам снабжения армии…»

Лист выпал из рук Николая на зеленое сукно.

Император медленно закрыл лицо ладонями. Плечи его судорожно дрогнули один раз, другой. Присутствующие затаили дыхание. Великий князь Николай Николаевич уже привстал с кресла, готовый услышать весть о кончине Петра…

Но царь опустил руки.

Лицо его было мертвенно-бледным, но на губах блуждала странная, вымученная, почти виноватая улыбка. Он медленно, истово, широко перекрестился на висевший в углу кабинета темный образ Спасителя:

— Слава Тебе, Господи… Жив. Промысел Твой неисповедим.

Тяжелый вздох облегчения и одновременно ужаса прокатился по кабинету. Горемыкин лишь крепче стиснул свои старческие челюсти, а Сухомлинов судорожно полез за батистовым платком, вытирая залоснившуюся лысину.

Николай Александрович выпрямился. Взгляд его неожиданно отвердел — так бывает с людьми робкими, которые поняли, что неизбежное наступило и прятаться больше некуда.

— Господа, — голос государя прозвучал непривычно глухо и сухо. — Государь Петр Алексеевич благополучно перенес операцию. Через полторы-две недели он встанет на ноги. Надеюсь, ни у кого здесь нет иллюзий относительно того, каков будет его первый визит?

Министры молчали, потупив взоры.

— Первым делом, — продолжал Николай, глядя прямо на великого князя Николая Николаевича, — клинический городок академии берется под усиленную охрану. Роту дворцовой полиции сменить двумя батальонами преображенцев. Никаких посетителей без моего личного соизволения. Но… упаси вас Бог чинить ему малейшие препятствия внутри лазарета. Все, что он потребует: карты, отчеты, книги, чертежи — доставлять по первому слову. Он должен видеть, что власть не прячет от него правду.

Взгляд царя медленно переместился на военного министра. Сухомлинов под этим взглядом буквально вжался в кресло.

— Теперь о главном. О снарядах и винтовках. Владимир Александрович, вы утверждали в октябре, что запасов хватит на полгода активной кампании. Вы лгали мне?

— Ваше Императорское Величество! — залепетал министр, взмахивая пухлыми руками. — Нормы расхода… европейская практика… никто в мире не ожидал подобной интенсивности огня! Частные заводы срывают графики, Путиловский требует новых кредитов, забастовочное движение…

— Довольно! — Николай не повысил голоса, но стукнул костяшками пальцев по столу.

Этот тихий стук прозвучал страшнее пушечного выстрела.

— Выслушайте меня со всем вниманием, господа, — государь обвел министров тяжелым взором. — Вы привыкли к моей снисходительности. Вы знаете, что я не люблю отставок, не люблю скандалов и предпочитаю прощать слабости человеческие. Но тот, кто лежит сейчас на Выборгской стороне — прощать не умеет.

В кабинете стало так тихо, что слышно было, как за окном о стекло бьются морозные снежинки.

— Я не стану объявлять национализацию частных заводов, — негромко произнес Николай. — Это вызвало бы панику на бирже и крики в союзных посольствах о русском вероломстве… или пугачевщине. Но вы, князь Шаховской, соберете правление Путиловского, Обуховского, Брянского и Коломенского заводов сегодня же. К вечеру.

— Что им объявить, Ваше Величество? — дрожащим голосом спросил Шаховской.

Николай наклонился вперед:

— Передайте господам заводчикам дословно: если через три недели эшелоны с трехдюймовыми выстрелами не пойдут на фронт в заявленных количествах… если рабочим не выплатят прибавки и не прекратятся простои… я не стану назначать следственную комиссию Сената. Я просто передам надзор за военной промышленностью в руки Петра Алексеевича. Лично. С правом чрезвычайного комендантского суда.

Сухомлинов побелел. Великий князь Сергей Михайлович нервно сглотнул.

Каждый из них живо представил, ЧТО произойдет, если двухметровый исполин в офицерском пальто и дегтярных сапогах войдет в правление Путиловского завода с дубинкой в руке. Там не будет протоколов обысков. Там просто повесят десяток начальников прямо на заводских фермах над мартеновскими печами, а остальных поставят к станкам рядовыми токарями.