Дверь открылась, и вошли Фёдор с Инной.

— Дмитрий Григорьевич, — поклонившись произнёс Федор, — что с ним?

— Червяк. Правый бок, брюшина уже дёргается. Готовьте лекарскую избу и приводите её в полный порядок… кипятить все инструменты, стол промыть и подготовь к использованию эфир. — Он кивнул, и я добавил. — А знаешь, и учеников поднимай всех, пусть смотрят. Такое мы им ещё не показывали.

Фёдор ещё раз кивнул и вышел. Инна задержалась, подошла к Якопо, положила ему руку на лоб. Он посмотрел на неё, и я увидел, как ему стало чуть легче. Женская рука… непросто так их берут мед. сестрами. Энергетика у них другая…

Леонардо стоял у стены. После моей угрозы, он стоял там всё время.

— Во Флоренции, — подбирая слова, сказал он, — от этого умирают. Мой… мой сосед. Сын нотариуса. Ему было четырнадцать. Его лечили лучшие медикусы… даже кровь пускали!

Дальше я не слушал, перебил Леонардо.

— Это у вас во Флоренции от этого умирают. А на Руси с болезнью легко справимся.

Он посмотрел на меня, и отвёл взгляд. Мне показалось, что он не верит в то, что Якопо выживет.

Тогда я подумал и добавил.

— Если хочешь, можешь сам смотреть за тем, что я вместе с Фёдором буду делать. Только стоять там, где скажу, и не дышать на стол.

Леонардо не стал отказываться. Он даже не стал отвечать, только кивнул так, что я подумал, что у него голова оторвётся.

Якопо перенесли на носилках. Томмазо и двое курмышских из караула, которых я снял с поста. Несли осторожно, но Якопо всё равно стонал на каждом шаге. Леонардо шёл рядом и держал его за руку.

В лекарской избе уже началась суета.

Двое учеников Фёдора кипятили инструмент в большом котле на печи, третий развешивал на верёвке над печью только что прокипячённые холщовые фартуки и платки. Стол вымыт щёлоком, на нём чистая простыня, тоже с кипятка. На полке стояли в ряд склянки — спирт, солевой раствор в кувшине, эфир в тёмной бутыли с притёртой пробкой. Шёлковые нити в спирту. Корпия* в горшке с крышкой. Иглы.

(Корпия — это нащипанные из старой полотняной или льняной ткани нитки; её использовали как перевязочный материал вместо ваты. Слово устаревшее, от латинского carpere — «рвать, щипать».)

Якопо, как только мы вошли, тут же переложили на стол.

Дальше шла подготовка, и её делали ученики. Двое увели его за занавеску… клизма. Описывать не стану. Скажу только, что без неё в живот лезть нельзя, потому что полная кишка в ране, это гной и смерть.

Потом побрили живот и пах. Потом вымыли живот щёлоком.

Леонардо стоял у стены, где я его поставил, и смотрел. Я же объяснял, что мы делаем. Сейчас, когда немного нервы поуспокоились, надо было сгладить ситуацию с угрозой.

— Смотри. Это всё… кипяток, щёлок, спирт… это от грязи.

— Я не вижу грязи.

— Ты и не увидишь. Есть грязь, которую глазом не увидишь. Но она везде.

— «А может его посадить за создание микроскопа?» — подумал я и мне показалось это хорошей идеей.

Сделав зарубку на память, я продолжил объяснение про грязь или же правильно будет сказать микробы.

— На руках, на ноже, на нитке, да даже в воздухе. Мелкая… считай невидимая глазу грязь попадёт в рану, после чего она гниёт. А дальше всё накатанной: гной, жар, бред, смерть. Ты видел, как гниют раны?

Он кивнул.

— Так вот, гниёт эта грязь. Рана сама по себе чистая, если в неё ничего не попало. Кипяток эту грязь убивает. Спирт тоже. Поэтому всё, что коснётся его тела внутри, должно быть взято или из кипятка, или из спирта. Абсолютно всё. Нож, нитка, мои руки, тряпка. И воздух… воздух мы не прокипятим, поэтому платок на рот, чтобы не дышать в рану. Понял?

— Понял, — сказал он, и через секунду, спросил. — А почему грязь не видно?

— Я уже говорил, что она маленькая. Так вот, она меньше пылинки. В сотни раз меньше.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — ответил я.

Он посмотрел на меня внимательно и больше не спрашивал. Но я видел, как он это запоминает.

Потом мы мыли руки.

Это было целое дело, и я делал его при нём нарочно медленно. Сначала щёлоком с щёткой, до локтя, ногти особо, под ногтями щёткой отдельно. Потом чистой водой. Потом спиртом, до локтя, дважды. Потом руки держишь перед собой, согнув в локтях, и не касаешься ничего. Ни стола, ни лица, ни одежды, ни друг друга. Если коснулся — мыть заново. Фёдор мыл рядом, в точности повторяя все мои манипуляции. Инна мыла третьей.

— Ногти, — сказал я Леонардо, показывая свои. — Под ногтями живёт много грязи, поэтому перед операцией они должны быть коротко подстрижены. А лучше это делать всегда.

Он посмотрел на свои и спрятал руки за спину.

Затем мы надели фартуки. Чистые, даже ещё тёплые. Платки на рот и нос, завязали сзади. Ученики Фёдора, шестеро, встали вдоль стен, тоже в платках. Приказал им держаться на три шага от стола. Смотреть можно. Дышать на стол — нельзя.

— Эфир, — произнёс я. И Инна взяла маску. Кожаный колпак с холстиной внутри, подобный я когда-то сшил для Ярослава, только этот уже третий или четвёртый по счёту, потому что кожа от эфира дубела.

Инна открыла бутыль. Капнула на холстину, потом ещё раз капнула.

— Дыши, — сказала она Якопо и Леонардо перевёл. — Ничего страшного. Просто уснёшь.

Инна считала вдохи. Вслух, негромко, и смотрела на его веки, на губы, на грудь. Это была её работа и она делала её лучше всех, потому что не отвлекалась ни на что. Ни на кровь, ни на крики, ни на меня, ни на учеников у стены.

— Что это? — шёпотом спросил Леонардо.

— Эфир. Он уснёт и совсем не будет чувствовать боли. Можно резать, он не проснётся.

— Как… как это возможно?

— Возможно. Просто смотри внимательно.

На сороковом вдохе Якопо перестал стонать. На пятидесятом тело обмякло. Инна приподняла ему веко, посмотрела, кивнула нам. После этого сильно ущипнула за плечо. Но Якопо продолжал спать.

— Готов, — сказала она.

Тогда я взял нож.

— Смотрите все, — сказал я ученикам. Фёдор стоял напротив меня, через стол, и я говорил не только ученикам, но и ему, потому что он это тоже делал впервые. — Место. Вот кость, — я положил палец на выступ подвздошной кости справа. — Вот пупок. Между ними прямая. Делю её на три части. На границе первой трети от кости, вот здесь, червяк. У всех. У кого-то чуть выше, у кого-то чуть ниже, но искать надо здесь.

Разрез я сделал наискось, вдоль складок кожи, в три пальца длиной. Кожа разошлась. Кровь выступила по краям, немного — Фёдор промокнул корпией (ватой). Под кожей был жир, у Якопо он был с ноготь толщиной, я прошёл жир.

— Дальше плёнка, — сказал я. — Белая, и слегка блестящая. Это оболочка мышцы. Режу её вдоль волокон, не поперёк. Смотрите, куда идут волокна… вот так. Если резать поперёк, потом не срастётся, и будет кила* (грыжа).

Разрезал.

— А вот мышцу я не режу.

Я взял два тупых крючка и вставил их в мышцу вдоль волокон, и потянул в стороны. Мышца разошлась, как раздвигается пучок соломы.

— Раздвигаю. Мышца растянется и потом сойдётся сама. Если её резать, то набежит много крови и заживает долго. А если раздвинуть, то получается почти без крови и заживёт всего за неделю. — Я сделал паузую — Фёдор, держи крючки.

Он взял. Под мышцей был ещё один слой. Раздвинул так же и перешёл к следующему этапу.

— Брюшина. Та оболочка, что выстилает всю утробу изнутри. Её надо вскрыть, но вскрыть осторожно. Под ней кишки, и если ткнуть ножом наугад, я проткну кишку, и тогда всё, что мы делаем, было зря.

Взял два зажима. Поднял брюшину в складку, как поднимают ткань, чтобы прорезать, не задев то, что под ней. Между зажимами надрезал и расширил.

Из разреза выступила капля мутной желтоватой жидкости, за ней вторая. Сделав паузу, я сказал, чтобы ученики подошли и посмотрели, что я сделал.

— Видите? Началось уже. Брюшина плачет*. Продержи мы его до завтра, этой жидкости набралось бы с кружку, и была бы она с гноем, а к послезавтрему парня можно отпевать. — И строгим голосом сказал Инне. — Корпию мне.