— Матушка, — сказал Иван, глядя перед собой, — я никогда не считал Дмитрия трусом. И видел его в бою, когда он брал Казань. Но повод сердиться у меня другой.

Мария кивнула. И подумала про себя, что слишком умные это речи для тринадцатилетнего ребёнка. «Повод сердиться другой»… так говорят взрослые. Мальчик так не скажет, если ему это не подсказали. Кто-то вкладывал ему в голову мысли, и она собиралась выяснить кто. Через Улиту. Через Ильдара. Через тех, кто бывал у сына, когда её не было рядом. Но это потом…

— Твой гнев к нему несправедлив, — сказала Мария. — Ты сердишься на него за то, что он мне дорог. А сердиться надо на тех, кто сегодня кричал оскорбления. Дмитрий за тебя сегодня семерых бояр положил… и пора бы тебе уже сменить гнев на милость. Ведь именно он снова отправится воевать за тебя и за Русь против Орды. Он, а не Мамон. Он, а не Товарков.

Ивану нечего было на это ответить. Он шёл рядом с матерью и молчал.

* * *

С Боярской думы прошёл месяц.

Второй день заседания вышел тише первого. Товаркова накануне выпороли на торгу (при народе, как велел Иван) и увезли на Белоозеро в закрытом возке, и после этого никто в палате про блуд не заикался. Бояре сидели с перевязанными руками и подбитыми глазами, слушали Ощеру, который читал роспись хлеба и фуража по городам, и кивали. Землю обсуждать больше не пробовали.

Решили так. По наступлению холодов, когда встанет дорога, на Девичьем поле начнут собираться рати. Из Нижнего, из Владимира, из Твери и Рязани. Тверскую рать теперь выставлял московский наместник, и это была первая тверская рать под московской рукой. Как и планировалось, всего я собирался вести на войну тридцать тысяч. Считал, что после того, как Орда полтора года резала сама себя, этого должно хватить. А хватит ли на самом деле — это зависело от того, какие вести привезёт Некрас.

На второй день Думы, после росписи, Анна Борисовна целовала крест. При Иване, при Марии, при митрополите и при всей Думе, как и хотела Мария. От тверского стола отступилась, признала княжение за Великим князем как выморочное, и Варлаам записал это в грамоту при трёх свидетелях из тверской свиты. Князь Оболенский на следующей неделе уехал в Тверь наместником.

(От авторов. Григорий Андреевич Мамон и Иван Фёдорович Товарков — лица исторические, оба ближние бояре Ивана III. В реальной истории именно они в 1480 году, во время стояния на Угре, уговаривали великого князя отступить и покориться Ахмату, за что летописец назвал их «сребролюбцами богатыми и брюхатыми».)

Некрас ушёл к Хасану почти месяц назад. И новостей от него ещё не было.

Это меня настораживало, но не пугало: дорога до Яика долгая, купеческий обоз идёт не быстрее, чем идёт, и гонцу обратно столько же. По срокам он мог ещё и не дойти. Но я ловил себя на том, что каждое утро спрашиваю у Глава, нет ли вестей, и каждое утро Глав отвечает «нет».

Глав предлагал послать второго. По другой дороге, через Казань и вниз по Волге, на случай если Некраса перехватили. Я сказал ждать ещё две недели. Два гонца в степи, ищущие одного человека, это вдвое больше шансов, что кого-то из них найдут первым не те люди. Но если через две недели вестей не будет, второго я пошлю.

Как вернулся в Александрийск, первым делом велел отправить подарок Ивану.

Пистолет с нарезным стволом, с замком, с деревянной рукоятью, украшенной золотыми вставками, которую я велел вырезать под мальчишескую ладонь. И вместе с ним я отправил в Москву Фадея, десятника, дабы тот обучил Великого князя им пользоваться. Как заряжать, как чистить, как держать, как не отстрелить себе пальцы. Фадей был из тех, кто умеет говорить с мальчишками, я это видел ещё на охоте.

Надо было задабривать Ивана. Он на меня всё ещё держал обиду, пусть и стала она после Думы вполовину тише. А на расстоянии подарок был прекрасный и, если честно, единственный хорошо работающий способ. Тринадцать лет, пистолет, которого нет больше ни у кого на Руси. Против такого не устоял бы никто.

Он и не устоял. Через две недели Иван написал мне письмо своей рукой, с благодарностью. Короткое, но сдержанное, как пишет государь боярину. Но в конце, после подписи, он приписал одну строку мельче: «На тридцати шагах попал восемь из десяти. Фадей говорит, к зиме буду десять». И это кое-что да значило.

Лесопилкой я заниматься больше не мог, времени не было, и отдал её доводить до ума Леонардо.

И через неделю пожалел. Не о том, что отдал, а о том, что не отдал раньше. Он смотрел на мою раму с полотном три дня, ничего не трогая, только ходил вокруг и рисовал. А потом пришёл ко мне с листом, и на листе было три вещи, до которых я не додумался за месяц.

Первая. Вместо одного полотна — четыре. В одной раме, разведённые по ширине доски. Бревно проходит один раз, и с него сходят разом пять досок, а не одна. Рама тяжелее, вал нагружен сильнее, но колесо у нас верхнебойное и силы хватает — он это высчитал, с цифрами, в столбик. К слову, арабскими цифрами, которым выучился весной за неделю.

Вторая. Подачу бревна он связал с валом через кулачок, так, что храповик щёлкал сам, на каждый ход рамы, и работник больше не стоял у салазок, а только следил. Одним человеком на распиловке меньше.

И третья, мелкая, о которой он даже не стал говорить, просто нарисовал в углу. Два ролика перед рамой, чтобы бревно шло в пилы ровно, а не гуляло по салазкам. Я на это потратил бы неделю проб. Он — полчаса с углём.

Я смотрел на лист и снова завидовал. Чёрной завистью, которой не стыдился. Он думал так, как я не умел. Не вспоминал, как это было сделано где-то, а глядел на вещь и видел, чем она ещё может быть. У меня были знания из прошлой жизни, а ему… ему нужен был уголь и лист.

— Делай, — сказал я. — Всё, что посчитаешь нужным делай. Доброславу я передам, и он даст железо.

— А если рама не выдержит четыре полотна? — словно сомневаясь в своих же силах спросил он. Напомню Леонардо был ещё молод, и только начинал свой… не побоюсь этого слова ВЕЛИКИЙ путь по увековечиванию своего имени в истории.

— Тогда сделаешь раму, которая выдержит, — спокойно ответил я.

Леонардо ушёл довольный. Вечером я слышал, как он орёт на Томмазо у кузни, по-своему, по-итальянски. И усмехнулся, когда услышал от Томазо так часто звучавшее из его уст слово: «О мадонна»…

А уже через две недели рама с четырьмя полотнами была запущена. Первое бревно она распустила на пять досок. И доски вышли ровные. Леонардо стоял рядом и не улыбался, он уже смотрел на вал и что-то прикидывал. Я понял, что это ещё не конец.

Вернувшись домой, удивился тишине. Прошёл к себе в комнату, при этом заглянул в детскую, и не стал мешать. Анфиса выучилась читать и сейчас читала Ане и Юре вслух… и, кажется, она путала буквы, но даже так дети слушали её с открытым ртом. Закрыв дверь, я прошёл дальше, и выглянув в окно, увидел, что Ива стоит на заднем дворе, где обычно я проводил тренировки, и стреляет с Лёвой по мишеням.

Все были при деле и была в этом какая-то своя идиллия.

Дни складывались одинаково. Ночью сон, если повезёт. Утром письма — Бледному в Нижний Новгород, Григорию в Курмыш, Ратмиру в Кремль, Пронскому в Великий Новгород, чтобы новгородцы сидели дома, но порох на псковские стены отправили. Ощере сколько хлеба, сколько овса, где склады, кто везёт. Днём литейная, пушкарский двор, пересчёт «Рысей» и того, что к ним нужно. Вечером карта. Я сидел над ней до темноты, и Олена, если засиживался, уводила меня в постель, где напоминала, что помимо работы надо отдыхать.

Она была в чём-то права. Но дело в том, что мне нужна была быстрая победа, и нужна была не из тщеславия. Война с Ордой имела совсем иное устройство, потому что между нами и Сараем лежала степь.

Тысяча вёрст степи, зимой, с обозом, который тянется за войском, это отличная мишень. Долгие переходы зависят от тыла и от подвоза фуража, и это правило работало во все века одинаково. Смерти подобно допустить отставание обоза от основных сил… но из этого исходило, что продвигаться мы будем крайне медленно.