Третий палец загнулся на моей руке.

— Касательно дел в Большой орде. Как всем тут известно, Великий хан Ахмат мёртв, а его сыновья сейчас делят Сарай (столица Большой орды). Муртаза с Шейх-Ахмедом сражаются с третьим братом, Хасаном. Недавно на Ахтубе, была битва, где Муртаза и Шейх положили половину своих воинов… и сейчас все трое братьев сидят в своих улусах и набирают новых людей. Они слабы. Так слабы, как не были никогда с тех пор, как Батый пришёл на Русь. И если мы не воспользуемся подвернувшейся возможностью, то кто знает — вдруг братья помирятся? Этого допускать нельзя.

Я опустил руку.

— И последнее. С юга, из Стамбула, идут вести, что султан Мехмед Второй готовит флот против Кафы и Крыма. Нападут они не в этом году, но скоро. — Я не собирался говорить на Думе, что планирую воевать с Османской империей. — И когда Крым падёт, мы должны успеть выстроить сеть крепостей на границе с ними, чтобы османы даже думать не смели в нашу сторону.

Я говорил ещё. Что вести я собираюсь тридцать тысяч и что этого достаточно, и что я верю в нашу победу. Что сбор на Девичьем поле начнётся, как только дорога встанет, и что ратям из Нижнего, Владимира, Твери, Костромы и других городов надлежит быть в Москве к первому снегу. Что казна возьмёт на себя траты на порох и пушки, а хлеб и фураж по росписи, которую Ощера разошлёт по городам через неделю.

Меня слушали внимательно. Я это видел. Переглядывались, кивали, кое-кто загибал пальцы вслед за мной. Но когда я закончил и сел, понял, что до большинства дошло не всё. Про Литву поняли. Про Орду поняли. А вот про флот на Кафу, который я упомянул вскользь, понял, кажется, только Холмский… он посмотрел на меня из-под бровей и медленно кивнул.

Остальные слышали «султан» и «Кафа» и не понимали при чём здесь Русь. Зачем вдруг идти на Орду, причём сейчас, причём собираться уже нынче… этот вопрос висел в палате, и я не собирался на него отвечать подробнее. Кому надо, объясню наедине.

— А жалование? — спросил кто-то из молодых, с дальнего конца. — Зимой в степи, на своём коште, боярин… это разор.

— Жалование будет, — ответил я. — Как на Казань. Из казны, серебром, в Москве при сборе… Кто выставит людей сверх росписи, тому за каждого сверх.

— А добыча?

— Добыча по старине, как после Казани делили. Сарай, бояре… это не Казань. Но и не Великий Новгород, а нечто между. Так что никто без добычи не уйдёт.

Вот на это они откликнулись. Загудели одобрительно, и я понял, что половину Думы я только что подкупил.

— А что Рязань? — спросил кто-то с левой лавки.

Мария Борисовна ответила раньше, чем я успел открыть рот.

— Рязань, — сказала она, — наверняка примет участие в этой войне. Ведь именно Рязань от Орды больше всего страдает. Гонцы к князю Василию Ивановичу уже высланы. Ответа пока не получено, но, я уверяю вас, он будет положительным. Рязанские полки ходили с нами на Суру. Пойдут и на Волгу.

Бояре закивали и начали переговариваться. Кто-то уже прикидывал вслух, сколько сабель придётся выставить с его вотчины. Кто-то спрашивал соседа — будет ли жалование. Шум нарастал.

И тогда поднялся боярин Мамон, Григорий Андреевич.

Я его помнил по прежним Думам. Он никогда не выступал первым, но всегда выступал.

— Скажи, Великая княгиня, — произнёс он, кланяясь трону. — Воевода про войну сказал ясно. А что будет с землями? Орда велика, земель за Волгой без счёта. Как распределять их будем?

И вот тут я понял, что этот вопрос интересовал многих. Палата притихла разом, и все лица повернулись к Марии.

Мария не торопилась с ответом.

— Земли, — сказала она, — будут распределяться так же, как распределялись в Великом Новгороде и в Казани. В поместье. Вотчин не будет.

Настроение в палате в миг стало другим.

— Вотчин с этой войны не будет, — продолжала она ровно. — Ни князьям, ни боярам, ни детям боярским, ни дьякам. Земля будет даваться за службу и на время службы. Служит человек — держит землю, кормится с неё и выставляет с неё людей. Служит его сын — держит сын. Перестал служить, ушёл в монастырь, помер без наследника, побежал в Литву… земля отходит к государю и передаётся другому. Таков порядок в Новгороде и в Казани. Таков будет и за Волгой. Вотчины остаются, какие есть. Новых не будет.

— Но испокон веку… — начал кто-то.

— Испокон веку, — перебила Мария, — земли давались за службу. Просто потом об этом стали забывать. В итоге внуки, чьи деды служили Великим князьям, восприняли земли как данность и перестали служить. Но этому пришёл конец. Кто хочет земли за Волгой, тот поедет за Волгу и будет её держать. Саблей. А не из московского терема.

Она сказала это, и по палате прошёлся недовольный гул.

Тот, который я слышал на площади, когда читали приговор о холопстве. Только здесь гудели не посадские, здесь гудели бояре, и в этом гуле было возмущение. Они были не против воевать. Воевать они умели и любили, и на Волгу пошли бы хоть завтра. Они были против того, чтобы воевать за то, что не станет их. Земля… За землю они шли на Новгород и на Казань, и вот теперь им говорили, что земля будет княжья, а они на ней… держатели.

— Это как же, — поднялся кто-то с левой лавки, — кровь наша, а земля снова не наша?

И началось…

— Служба за жалование, как у наёмных немцев!

— Дед мой при Донском…

— Кому мы кровь проливаем, если внукам ничего не останется?

Мария молчала и ждала. Иван сидел на троне, вцепившись в подлокотники, и я видел, как у него подрагивает подбородок. Варлаам поднял руку… но было поздно.

Потому что с дальнего конца левой лавки, из-за спин, кто-то выкрикнул.

— ОТ БАБЫ НА ПРЕСТОЛЕ, ЧТО БЛУДУ ПРЕДАЁТСЯ, НИЧЕГО ИНОГО И ЖДАТЬ НЕЛЬЗЯ!

Слова эти прогремели под сводами, и палата после них замерла целиком, вместе с теми, кто ещё секунду назад кричал про кровь и про внуков.

Все лица повернулись в одну сторону, к боярину Товаркову Ивану Фёдоровичу. Высокому крепкому человеку, который держал перед собой посох обеими руками. Он стоял и смотрел на трон с вызовом, а по тому, как он при этом коротко оглядывался по сторонам, было ясно, что он ждёт, кто ещё поднимется рядом с ним, и рассчитывает по меньшей мере на четверых с той же лавки.

Митрополит уже открыл рот, и я даже успел услышать первый звук, с которого он собирался начать.

Но дальше я себя плохо помню.

Глава 16

Со стороны, наверное, это выглядело так… всех убью один останусь…

Однако в моей памяти осталось лишь то, что Холмский дёрнулся меня удержать и что-то громко затрещало, и уже только вечером я сообразил, что треснул рукав моего кафтана. Палату я пролетел так, что бояре на левой лавке шарахались и убирали ноги, а один опрокинул на пол чернильницу дьяка. Товарков успел повернуться ко мне лицом, и я врезал ему кулаком в ухо.

Боярин оказался крепкий и на ногах устоял. Качнулся, ухватился за свой посох, и в глазах у него появилось удивление, потому что он, судя по лицу, ожидал чего угодно, но никак не того, что глава Боярской думы при Великом князе и при митрополите станет бить его, как пьяного возчика на торгу.

А потом он перехватил посох обеими руками и замахнулся на меня сверху.

Я пригнулся, пропуская удар, и посох свистнул над головой так, что задело волосы. Пока он выносил его на второй замах, широко, от плеча, я поймал Товаркова за бороду, дёрнул вниз к себе и встретил коленом. Хрустнуло отчётливо, на всю палату. Два верхних передних зуба вылетели у него изо рта, и один из них покатился по полу к самому подножию трона, а второй засел у меня в колене, и я почувствовал, как он вошёл в мякоть сквозь сукно штанины.

Дальше всё было, как в тумане.

Я пришёл в себя, когда меня кто-то оттаскивал.

Меня держали за руки, за плечи, кто-то обхватил сзади поперёк груди. Я дёрнулся… и увидел, что держат меня пятеро курмышских.