Первым заговорил Ощера.

— Слух бьют слухом, матушка. Пустить другой, погромче. О том, как князя Тверского зарезали бояре, чтобы Строганова на плаху отправить, а следом и тебя от сына отодвинуть. Об этом и так знают, но на мой взгляд стоит специально подогреть именно этот слух. Народ любит, когда злодей выявлен и кровь на нём видна. — И, сделав паузу, добавил: — Ну и крикунов на торгу выпороть парочку, так сказать, для порядка.

— Выпоротый молчит, — сказал я. — А десять других шепчут ещё тише и злее. Порка не поможет, Василий Иванович.

— Тогда что поможет?

— Когда голова Шестуна покатится по помосту, каждый в этом городе усвоит, что великих князей на Руси режут за крамолу, а не за постель. Пусть боятся. Страх память отшибает лучше вина.

Мария кивнула, но по ней было видно — этого ей мало. Она повернулась к Варлааму.

Митрополит долго молчал. Потом снял руки с посоха и положил на стол.

— Я скажу так, как думаю, дочь моя. А ты не серчай.

— Говори.

— Грех у вас есть. Обоим известный, при боярах объявленный. Спрятать его уже не выйдет, а вот забрать у бояр из рук… можно. Пока грех не судим, каждый вправе его судить. Всякий боярин будет тыкать в него пальцем и звать себя защитником чести. А судить надлежит церкви. Так я его и рассужу, — он поднял палец. — Открыто… при народе объявлю епитимью на обоих. Поклоны, пост, молитвенное правило, вклад на храм, всё как положено. Об этом я объявлю на грядущей службе. И с амвона я скажу вот что: грех судим церковью и ей же отпущен, а кто после того берётся судить, тот через голову церкви лезет и на неё руку поднимает.

— И бояре умолкнут? — с сомнением спросил Ощера.

— Бояре не умолкнут никогда, — спокойно ответил Варлаам. — Но одно дело шептать про блуд, и совсем иное шептать против митрополита. Первое безнаказанно. Второе… я найду, как спросить. Настоятелям в Москве велю проповеди читать про осуждение. Про то, что судящий ближнего судит Господа. А кто на исповеди с этим придёт — получит епитимью за осуждение своих правителей. Не за то, что видел, за то, что судил. Думаю, это должно подействовать.

Он перевёл дух и продолжил.

— Это раз. Второе. Великой княгине надобно на богомолье. В Троицу, ко гробу преподобного. По брату панихиду отслужить, вклад дать щедрый, у раки преподобного постоять, поговеть* седмицу. Чтобы весь народ видел вдову в чёрном, а не то, что бояре ему рассказывают. Люди верят глазам.

(Поговеть — значит провести какое‑то время в говении, то есть в особом духовном и телесном воздержании ради подготовки к исповеди и причастию).

— Съезжу, — сказала Мария.

— И третье, о чём я скажу, а вы решайте после, — Варлаам посмотрел на неё, потом на меня. — Церковь второй брак не благословляет так, как первый. Но и не запрещает. Венчают без венцов, с епитимьёй в год. А по чину оба вы вдовые, ни у него, ни у тебя третьего брака не будет. И ни один канон о том, что вдова князя не может выйти за боярина, мне неведом. Не первая ты на Руси княгиня, что во второй раз замуж собирается, и он не первый вдовец. Придёт время, сядет Иван на трон, и я вас обвенчаю. И грех уйдёт из разговоров, потому что мужа и жену судить не за что.

В кабинете стало тихо.

Я сидел и мысленно пересчитывал. Епитимья открытая — это я проходил, когда признавал Анфису. В тот раз владыка Филипп взял с меня сорок пять рублей серебром вместо тяжкого поста. Интересно, во сколько нынче встанет грех с Великой княгиней. Подозреваю, что подороже…

А насчёт венчания… Варлаам сказал именно то, о чём Мария при Анне обмолвилась между делом. Только теперь это прозвучало не как шутка. Вот только получалось, что без меня меня женили.

— Что скажешь, Дмитрий? — наклонив голову спросила Мария.

Честно, если бы не убийство Тверского, я бы подумал, что Мария всё спланировала заранее. При этом я прекрасно понимал, что, когда она призналась о нас, её единственная цель была спасти меня.

— Скажу, что лучшего никто из нас не придумал, — не стал высказываться против. Женить меня завтра никто не собирается, а как дальше жизнь ляжет, никто не мог предсказать. В общем, я сделал вид, что на всё согласный. — Епитимью приму, какую наложишь, владыко. О венчании… — я посмотрел на Марию. — Обсудим, когда Иван сядет на стол… не раньше.

— Не раньше, — на мой взгляд, как-то легко согласилась Мария.

Больше никто ничего не смог предложить и все текущие вопросы были разобраны. Поэтому на этом мы закончили.

Когда мы поднялись. Варлаам благословил княгиню, Ощера поклонился, я тоже пошёл к дверям… и уже у порога обернулся.

Мария стояла у стола. Она глянула на меня, показала глазами на стену — ту, за которой шёл тайный переход. Потом ткнула пальцем в мою сторону. А потом двумя пальцами изобразила, как человечек идёт.

Стена и я, идущий к ней.

Всё ясно: ночью она ждёт меня у себя. Я просто кивнул, на что она слегка улыбнулась, махнула мне рукой, мол, выметайся.

В переходе Ощера тут же откланялся (дела, грамоты, дьяки) и ушёл в сторону приказов. Мы с Варлаамом остались вдвоём и пошли рядом, не торопясь.

Некоторое время шли молча.

Я же смотрел на него и думал, что почти двенадцать лет назад этот человек приезжал в Курмыш проверять меня на колдовство, когда я спас Глеба Ряполовского от стрелы в шее. Жизнь сделала огромный скачок… ведь сегодня он же предлагал обвенчать меня с Великой княгиней.

— Владыко, — сказал я. — Что с теми пятерыми? С Феогностом и остальными.

Варлаам не сбился с шага.

— Господь, за грехи их тяжкие, прибрал их к себе. Упокой, Господи, души рабов твоих, и прости им, елико согрешиша словом, делом и помышлением.

Он перекрестился, и я сделал то же самое.

Лезть в дела церкви я не собирался, по крайней мере, в этом вопросе. Уговор был, владыка его выполнил, а как именно, меня не касалось. У церкви свои подвалы и свои способы. Пока мы работаем на благо Руси, меня это устраивает. Конечно же это не значило, что я собираюсь оставлять всё также, но пока бороться против церкви и бояр, чтобы собрать власть в руках князя, было чревато.

— Спокойной ночи, владыко.

— Спокойной… — он усмехнулся одними глазами. — Хотя, кому я это говорю, – и пошёл к себе, постукивая посохом.

* * *

Ночью я был у Марии.

Что происходило первые часы описывать не стану. Скажу только, что Великая княгиня за минувшие сутки знатно перенервничала… и всё эти эмоции требовали выхода, так что почти четверть часа мы лежали, восстанавливая дыхание.

Мария повернулась ко мне на бок.

— Тебе лучше завтра, после похорон, уехать к себе на московское подворье.

— Ты думаешь?

— Да, — сказала она. — Я направила к Ивану Улиту.

Я повернул голову.

— Ту, о которой ты говорила? Служанку?

— Хотела через два месяца, а после нашего с ним разговора решила не тянуть. Ему сейчас нужна своя тайна. Глядишь, он к тебе остынет быстрее… но всё одно будет лучше, если ты какое-то время поменьше станешь мелькать у него перед глазами.

— Понял, — согласился я с её доводами. — Завтра после похорон уеду.

— Ты не обиделся?

— Нет.

— Обиделся, — сказала она. — Я же вижу.

А я не обиделся, вообще ни капли. Более того, я считал, что она всё сказала правильно. Пацану тринадцать, у него убили дядю, мать призналась в связи с человеком, которого он считал наставником… а тут этот человек каждое утро на тренировке, каждый вечер за столом. Конечно, Иван будет закипать. Мне и самому лучше отсидеться в стороне, дать ему переварить. Только Марии показалось иное. Она умела читать по моему лицу многое, но тут промахнулась. Спорить и убеждать я не стал.

Её ладонь легла мне на живот. Погладила, и пошла ниже. Я закрыл глаза, а Мария уже перебиралась ко мне в ноги, и волосы её рассыпались по моим бёдрам…

Скажу так. Извинения я принял со всей распростёртой душою.