— А эта… кузнецова дочка. Полюбовница его. Ты ведь не шутила, она правда в доме живёт?

— Правда.

— И ты терпишь? Ты? Да ты в детстве куклу мне не могла уступить, а тут живого человека…

— Пробовала не терпеть, — спокойно сказала Мария. — Позвала её к себе. Предложила приданое, жениха из дворян, дом… а откажется, и пообещала монастырь на краю земли.

— И что она?

— Выслушала, не заплакала, торговаться не стала. Сказала, что от него ей ничего не надо, — Мария помолчала. — А через час, Аня, в его дворе загорелась конюшня. И эта девка вытащила из огня моего Ваню. А потом вытолкнула из-под копыт самого Дмитрия с сыном моим на руках, а сама не успела… ей конской грудью обе ключицы сломало. Я стояла на крыльце и всё это видела. Вот и посуди, как мне после этого её со свету сживать. Да и Дмитрий… узнай он, что я её тронула, потеряла бы я его навсегда, и поделом.

— И что же ты решила?

— Жить как есть, — Мария пожала плечами. — Плевать мне на Олену, Аня. Я знаю главное. Ради меня он горы свернёт и в одиночку против всей думы встанет… уже вставал. За ним я как за каменной стеной, а такой стены у меня не было никогда — ни при отце, ни при муже. А что у него другая женщина есть… — она повела рукой. — Сестрица, мы обе не отроковицы*. Я знаю, чем мужи тешатся на охотах, на пирах да на войнах, и наши покойные мужья праведниками тоже не были. А уж что творится, когда берут вражеские селения и города… нет, эту тему я с тобой обсуждать не стану вовсе.

(Отроковица — это устаревшее слово, оно означает девочку‑подростка, то есть девушку в переходном возрасте.)

Анна смотрела на сестру так, будто увидела её впервые. Хотела что-то сказать… и не успела.

Со двора долетел звон.

Мария метнулась к окну. Внизу, у конюшен, крутилась схватка. Шуйский и Медведев, спина к спине, отбивались от двоих воинов… кто-то уже кричал, а от ворот бежала стража.

А в следующую секунду распахнулись ставни соседнего окна. Со второго этажа вниз метнулось тело… Дмитрий. Он ударился о землю, смялся в кувырок, перекатился через плечо, вскочил на ноги, будто его подбросило… и понёсся к дерущимся.

Глава 10

Бой закончился быстрее, чем я успел добежать.

Курмышские, стоявшие на страже у крыльца и у конюшен, кинулись на подмогу раньше меня, им было ближе. Двоих чужаков смяли числом, выбили клинки, ткнули мордами в землю и заломили руки. Когда я добрался, всё уже было кончено. Шуйский стоял, тяжело дыша, с саблей в опущенной руке; Лёва рядом ощупывал рассечённый рукав (кожу не задело), а двое воинов лежали скрученные, и вокруг сжималось кольцо моих людей.

— Целы? — спросил я на бегу.

— Целы, — отмахнулся Алексей. — Ты глянь лучше сюда.

Он присел на корточки возле одного из скрученных и повернул его ногу за голенище. Лёва наклонился с другой стороны. Оба разглядывали сапог: по краю, там, где подошва сшита с голенищем, просматривалось тёмное пятно. Кровь, если её много, затекает в швы, и оттуда её сложно вымыть.

— Вот и он, — сказал Алексей.

— Это он убил Тверского? — спросил я, уже понимая, что к чему.

— Да, — Шуйский выпрямился. — Мы шли к коням, а тут люди Данилы Дмитриевича как раз добрались с досмотром до боярской челяди. До той, что при господах в Кремле ночевала. Этим двоим велели сапоги показать. Они и повыхватывали сабли…

Я лишь кивнул и посмотрел сверху вниз на скрученных воинов. Они лежали щеками в утоптанной земле, и в их глазах плескался страх.

— В подклеть их, — распорядился я. — Порознь, и Холмскому доложить.

Чуть позже я узнал, что схваченный воин со следом крови на сапоге, служит боярину Басенку и значился сотником его дружины. Вместе с боярином, он убил Тверского, тогда как, князь Шестун стражу от малой палаты отводил.

А уже к вечеру я знал всю картину целиком.

Сотник заговорил ещё до заката, а десятник и того раньше. Сидели они через стенку, слышали друг друга и оттого выкладывали наперегонки, будто от того, кто расскажет больше, зависело, кого потом помилуют. Толмачи при Холмском только и успевали записывать.

Вспомнился момент, как Маша приезжала ко мне в Александрийск и как она мне говорила, что бояре шепчутся, мол, набрал я силы больше положенного.

Я тогда кивнул, и думать про это забыл, потому что у меня дел было по горло, так ещё и Маша перевела тему на стекольные мастерские. Хотела, чтобы я поделился мастерами.

В общем, забыл я о том разговоре напрочь, и как оказалось зря.

А ведь я за эти годы прошёлся по мозолям всей старой Москвы и бояре, разумеется, копили злость. Новыми землями Русь приросла, а уделы не увеличились. Вместо этого поместья, а не вотчины. Так и ещё там землю давали за службу…

Кремлёвская стража, опять же. Я выгнал с постов боярских сынов-рынд и поставил своих, курмышских, и три сотни хлебных почётных мест ушли из-под знатных семей. Ну и напоследок школы, куда садились рядом посадский сирота и сын дворянина. Каждое из этих дел по отдельности можно было стерпеть. Все вместе они складывались для старых родов в одно слово — конец прежнему порядку, при котором родовитость сама по себе кормила.

И трое сошлись.

Никита Фёдорович Басенок — при старом порядке он был бы воеводой по праву крови. При моём он оказался одним из многих, потому что воевать не умел, и когда шли на Великий Новгород отправил малочисленную и плохо укомплектованную дружину.

Князь Василий Васильевич Шестун, Рюрикович ярославского корня. Вотчины его были богаты, родня обширна, а перед казной он с некоторых пор стоял в том же ряду, что и безродный сын боярский.

Третьим был Фёдор Семёнович Лукьянов, и эта фамилия мне была известна лучше других. У него полтора года назад за слухи про моё колдовство, отобрали часть имущества, после чего он затих. Но обида у таких людей не остывает никогда. Как итог, теперь сидит в порубе.

Был у заговора и свой писец. Истома Кривцов, дьяк посольского приказа и каллиграф от Бога. И он же, как выяснилось на допросе, за день до убийства вытащил из моего походного сундука нож.

И случай подвернулся как нельзя лучший, когда я вернулся с отбитыми мастерами.

То, что Тверской едет в Москву, им было известно. И когда я у конюшен, при десятках глаз, сбил его с ног кулаком… для заговорщиков это было всё равно что сигнальный костёр. Лучшего момента было не дождаться и за десять лет. Убей Тверского в эту ночь, и никто, ни один человек в Кремле не станет искать другого убийцу.

Они и не стали ждать.

Кривцов в тот же вечер сел за письмо, которое отнесли в покои Тверского с поклоном: от боярина Строганова, велено передать тихо. Михаил Борисович прочёл… и пошёл. Один, без своих, как и просили.

Дальше вступил Шестун. Ему досталась стража… мои курмышские дозоры, которые ходят переходами всю ночь и мимо которых мышь не проскочит. Силой их было не убрать, подкупом тем более. И Шестун разыграл спектакль. Старый князь, перебравший на ночь глядя, которому стало худо сердцем, — он осел по стене в переходе, шагах в сорока от малой палаты, захрипел, засучил ногами. Дозорные кинулись к нему… а как не кинуться, князь помирает… подхватили, повели под руки до его клети, кто-то побежал за водой. Переход у малой палаты опустел. Ненадолго, но этого времени хватило.

В палате было темно: две свечи, которые Тверской принёс с собой и поставил на стол. Он ждал меня. Когда спрятавшийся сотник Окул вышел из-за печного выступа у него за спиной и зажал его… Басенок шагнул спереди и ударил ножом под сердце. А потом Окул дорезал горло…

Михаил Борисович не увидел ни одного лица. Он умер в темноте, в чужих руках, так и не узнав, кто и за что.

Дальше Басенок работал уже без спешки. Обмакнул палец мёртвого в его же кровь и вывел на полу два слова, буква за буквой. Потом нож бросили у трона: на виду, но не слишком, чтоб нашли, но не сразу. Окулов кафтан, залитый кровью по рукава, свернули и унесли — он предназначался для второго акта.