3 сентября. По приглашению, полученному мною вчера, отправился в Стрельну к графине Орловой; позавтракав, прямо оттуда я поехал вместе со своим другом Аконсковым в Петергоф посмотреть дворцы императрицы, в особенности нам было интересно увидеть дворец Александрию.[191] Мы много гуляли вдоль морского берега, вернулись на коляске, пообедали, затем погуляли в ее парке и, вдоволь наговорившись, выпили чаю, и я вернулся в город.
4 сентября. Утром отправился в Павловск, чтобы попробовать попросить за своего друга Гийона в одном деле, но это мне не удалось. На самом деле я хотел попросить для него денег на два месяца у моего друга Трибаудино, но он мне отказал. Мы пообедали вместе и вечером пошли на вокзал, где был большой бал, на котором присутствовал великий князь Михаил.
5 сентября. Утром был в Торговом банке, из моих 2000 рублей снял 800, и 500 из них одолжил своему другу Гийону: он в очень затруднительном положении. Я занес их ему чуть позже, пообедал у него и вечер провел у Архиреевых: сегодня День святой Елизаветы, именины хозяйки дома. У них собралось высшее общество, я ушел оттуда в три часа ночи. Мне пришлось перебираться через Неву в маленькой лодке: мост разводится, чтобы дать пройти торговым судам. Г-же Архиреевой я подарил хрустальный флакончик с орнаментом из бронзы стоимостью 52 рубля. По-моему, он ей очень понравился.
Козрое Дузи. Святой Себастьян
Козрое Дузи. Этюд. Женская головка
7 сентября. Утром в моей новой квартире отдавал распоряжения, потом отправился смотреть раму для портрета генерала Сухозанета: его надо окончательно подготовить к выставке. Затем был у Громова: просил его разрешить выставить и его портрет. Немного поработал над «Баваркой», получил письмо из Лондона от г-жи Мэри Вудкок. Обедал с Маркезини: он мне рассказал об одном деле, которое очень его интересует; я обещал ему поговорить о нем с графиней Орловой: надеюсь, она сумеет как-то помочь.
8 сентября. Снова, как и вчера, носился по городу в поисках рам для своих картин и для портрета Громова; этот богач купец отказался дать мне выставить его портрет. Сделал много других важных дел и вернулся домой очень уставшим. Отдохнув несколько часов, написал графине Орловой насчет дела Маркезини.
10 сентября. Утром получил ответ от графини Ольги, в него было вложено рекомендательное письмо для моего друга, адресованное графине Бобринской. Я сопроводил его в академию, где представил инспектору Крутову, попросив разрешить ему выставлять свои работы. Все это время плохо себя чувствовал: кажется, я серьезно болен; температура такая, что я весь дрожу и головная боль, начавшаяся утром, становится все сильнее; я с удовольствием вернулся домой и снова улегшись в постель в 10 утра, пролежал до трех часов пополудни. Я встал и послал за врачом, которого, впрочем, не нашли; пообедал — но что это был за обед! Я ничего не мог есть. Вечером появился врач, он утешил меня, сказав, что температура — это знак выздоровления и окончания болезни. Он запретил мне то, что я обычно пью вечером: мадеру с ревеневой настойкой с серой и назначил кальцинированную магнезию с лимоном. Поздно вечером головная боль прекратилась, и я хорошо спал.
11 сентября. Проснулся в довольно хорошем самочувствии, пошел в мастерскую, подготовил «Алкивиада» к выставке, и пока я приводил в порядок мастерскую, чтобы придать ей приличный вид, мне сообщили, что пришел г-н Оленин, президент академии. Он вошел в сопровождении инспектора, г-на Крутова, полицейского комиссара академии и других галерейных служащих; посмотрел мои картины. На мои извинения по поводу беспорядка в мастерской он ответил довольно грубо и, добавив: «Все это одни слова!», ушел, бросив напоследок, что портрет графа Браницкого совсем не похож: это единственное, что он сказал, просмотрев десяток моих картин.[192]
12 сентября. Подправлял свои картины, которые должен представить на выставку, жду, когда погода наладится, но пока еще очень темно; затем вышел в город по разным делам. Днем ждал натурщицу, чтобы закончить «Баварку», но так и не смог работать из-за дождливой и пасмурной погоды. Вечером пил чай у своего врача Франчески, он уверил меня, что болезнь моя закончилась.
14 сентября. Утром у меня был Маркезини; я помог ему выставить его работы в академии. Потом вернулся и работал над своими картинами.
Сегодня впервые с тех пор, как я в Петербурге, был в большой мастерской у художника Брюллова. Видел его только что начатое огромное полотно, представляющее осаду Пскова.[193] Еще трудно судить, насколько хороша картина, поскольку это всего лишь наброски, но уже видно, что она удастся. Видел его знаменитую картину «Вознесение Богоматери»;[194] она не произвела на меня должного впечатления, даже показалась немного холодной. Его мастерскую украшает несколько прекрасных портретов. Вернувшись к себе в мастерскую, снова работал над «Баваркой»; с рамами у меня большие затруднения.
17 сентября. Утром работал над своей «Баваркой». Затем отправился за покупками и зашел в свою новую квартиру посмотреть, исполнено ли то, что я распорядился сделать. Все мои распоряжения были в точности выполнены. Я очень нервничаю из-за выставки: от мнения по поводу моих картин полностью зависит все мое будущее пребывание в России.
18 сентября. Весь день развешивал свои картины для выставки. К счастью, друг Гийон составил мне компанию, и это придало мне сил: все предыдущие дни я был в плохом настроении и сильно нервничал.
19 сентября. Сегодня — еще один ужасный день ожидания. Я надеялся, что к вечеру узнаю что-нибудь определенное и смогу спать спокойно; однако же и сегодня вечером — та же неопределенность, что и вчера. Сегодня должны были вынести окончательное решение по поводу принятия меня в Императорскую академию, но ограничились выставлением оценок ученикам и выдачей медалей; решение по моему вопросу будет вынесено в следующую субботу.
20 сентября. Совершенно не мог работать в мастерской из-за немыслимого беспорядка, да и ученики без конца толпятся, поэтому весь день гулял по городу, а потом — по выставочным залам. Нанес визит вежливости графу Толстому, вечер провел у Гийонов.
Козрое Дузи. Русская няня
21 сентября, понедельник. Утром отправился в академию посмотреть, нашли ли мне мастерскую вместо той, совершенно не пригодной, что у меня сейчас; но никого не застал на месте. Долго ходил по выставочным залам вместе с Брюлловым, Толстым, Марковым и другими. Пообедал в трактире на Васильевском острове, а вечером упаковывал свои вещи: надеюсь как можно быстрее перевезти их на новую квартиру.
22 сентября. Наконец-то мне поменяли мастерскую в академии: мне временно дали комнату на третьем этаже, где я и обосновался. Наконец-то в полной тишине написал письмо жене. День был очень темный, и даже при большом желании я не смог бы работать. Провел чудесный вечер в компании художников у г-на Веклера; среди прочих здесь были: Витали, Марков, Живаго[195] и другие. Все они прекрасно говорят по-итальянски, поскольку учились в Риме. Этот вечер для меня — настоящий подарок!
