Теперь так тихо все на Тёрне. Дальние горы кажутся. Мы там. Родендродоны. Наверно, я глупец. Ему вся мякоть слив, а мне сливовые косточки. Где я прошёл. Уж эта старая гора понавидалась. Меняются имена: и только. Любовники: ням, ням.
Теперь такой усталый. Вставать? О, погоди. Вытянула из меня все силы, маленькая негодница. Целовала меня. Моя юность. Не воротишь. Приходит только раз. Или её. Поехать туда поездом завтра. Нет. Возвращаться совсем не то. Как детишки, когда приходишь в гости во второй раз. Я хочу нового. Ничто не ново под луной. Почтовое отделение Долфинз-Барн. Ты несчастлив в своём? Шарады на Долфинз-Барн, в доме у Люка Дойла. Мэт Дилон и выводок его дочек, Тини, Этти, Флой, Мэйми, Лу, Хетти. Молли там же. В восемьдесят седьмом это было. За год до нашей. А старый майор всё заглядывал в свой стакашек с выпивкой. Странно, она единственный ребёнок и я единственный ребёнок. До того всё повторяется. Думаешь, что убежал и сталкиваешься сам с собой. Самый длинный окольный путь – кратчайшая дорога к дому. И как раз, когда он с ней. Цирковая лошадь, что ходит кругами. Мы представляли Рип ван Винкла. Рип: скрип двери. Ван: караван в песках. Винкл: жена Дойла, Вин, кланяться велела. Потом я изображал возвращение Рип ван Винкла. Она опёрлась на сервант, смотрела. Мавританский взгляд. Двадцать лет проспал в Соной Долине. Всё изменилось. Забыт. Молодые состарились. Ружьё его изъела ржавчина от росы.
Ба. Что это тут летает? Ласточка? Летучая мышь, должно быть. Вот слепандырь – думает, что я дерево. Птицы не слышат запаха? Метампсихоз. Верили, будто можешь стать деревом от тоски. Плакучая ива. Ба. Опять летит. Смешная побирушка. Где она живёт? На колокольне. Очень может быть. Висит ногами кверху, в священных благовониях. Скорей всего это её звон спугнул. Месса, похоже, кончилась. Аж сюда было слышно. Заступись за нас. И заступись за нас. И заступись за нас. Неплохо придумано, с повторением. Точь-в-точь реклама. Покупай у нас. И покупай у нас. Да, вон свет в доме священика. Их упорядоченное питание. Как я ошибся в расценке, когда работал у Томса. Двадцать восемь, на самом деле. И у них по два дома. У Габриела Конроя брат куратор. Ба. Снова. И почему это они выходят по ночам, как мыши? Они смешанной породы. Как пешеходные птицы, среди птиц. Что их отпугивет, шум или свет? Лучше сидеть неподвижно. Всё от инстинкта, как та птица в засуху чтоб дотянулась до воды на дне кувшина, набросала туда мелких камешков. Она будто человечек в плаще, с этими её крохотными ручками. Тонюсенький скелетик. Почти видишь их мерцание, вроде синевато-белым. Цвета зависят от освещения, когда смотришь. Уставься, к примеру, на солнце, как орлы, а потом глянь на ботинок – увидишь мутно-жёлтый круг. Охота на всё пришлёпнуть свою торговую марку. Например, тот кот сегодня утром, на лестнице. Цвета жухлой травы. Говорят трёхцветных не бывает. Неправда. Та полосато-белая с рыжеватым, в АРСЕНАЛЕ, с буквой эм на лбу. У тела пятьдесят различных оттенков. Тёрн совсем недавно, как аметист. Сверкание стекла. Вот как тот мудрец – как его звали? С его зажигательным стеклом. Ещё самовозгорание вереска. Спички туристов вне подозрений. Тогда как? Может, пересушенные стебли трутся один об другой, при ветре, и загораются. Или бутылочные осколки в папоротнике действуют, как зажигательные стекла под солнцем. Архимед. Вспомнил-таки! Память у меня ещё ничего.
Ба. И чего это она разлеталась. За мошками? Та пчела, на прошлой неделе, залетела в комнату, играла с собственной тенью на потолке. Может, та самая, что меня ужалила – явилась проведать. Птиц тоже не разберёшь, о чём говорят. Как и им наша болтовня. А он сказал, а она сказал. И хватает же их – летать за океан и обратно. Многие, наверно, гибнут при шторме, об телеграфные провода. Ещё у моряков жуткая жизнь. Здоровенные чудища, океанские пароходы, прут в темноте, рявкают, как морские коровы. С дороги, растудыт твою тудыт. Проваливай. Другие на парусниках, парус с носовичок натянут, как понюшка на поминках, когда задует штормовой. Тоже женятся. Иногда годами вдалеке, на другом краю земли. На самом деле, краёв нет, она круглая. Говорят, у них по жене в каждом порту. Исстрадается бедняжка, если ей не всё равно, покуда Джонни заявится снова. Если только заявится. Пропахший задворками всех портов. Как могут они любить море? А всё-таки любят. Отдать якоря и – уплывает, с образком, или медальоном на шее – на счастье. Много ль толку? Ещё тефилим, или как он там называется, что был на дверях у бедного папы, чтоб притрагиваться. Что вывел нас из земли египеской прямиком в дом рабства. На чём и держатся все эти суеверия, потому что выходя не знаешь что может стрястись. Обнимет доску, или верхом на рее, цепляется за убогую жизнь, за спасательный круг, нахлебается морской воды, и это последняя выпивка в жизни перед тем как его распотрошат акулы. А у рыб бывает морская болезнь?
Ещё бывает, тишь да гладь, ни облачка, море спокойно, а команда и груз вдребезги, в тайник Дейви Джонса. Луна смотрит сверху. Я тут ни при чём, старый петушонок.
Затерявшаяся было, длинная свеча запоздало взбрела на небо с благотворительного базара Мирус, для сбора средств на мерсерский госпиталь, и лопнула, спадая, и выплеснула гроздь фиолетовых и одну белую звезду. Они плыли, снижались: угасали.
Пастуший час: час серенады: час свиданья. От дома к дому, стуча своим всегда желанным двойным стуком, шагал девятичасовый почтальон, фонарик-светлячок на его поясе поблескивает, тут и там, сквозь лавровые изгороди. Средь пяти молодых саженцев на Лийс-Терас воздетая пакля зажгла фонарь. Мимо светящихся окон, вдоль одинаковых палисадников раздавался пронзительный голос, крича: ВЕЧЕРНИЙ ТЕЛЕГРАФ, последний выпуск! Результат скачек на Золотой Кубок! И от двери дома Дигнамов подбежал и окликнул мальчик. Трепеща, проносилась летучая мышь туда, обратно. Вдалеке, вдоль песков, подступал подкрадывался серый прилив. Тёрн умащивался вздремнуть, утомлённый долгими днями, нямнямнямными родендродонами (стар он был) и с облегченьем ощущал дуновенье ночного бриза, что ерошил его папоротниковую шкуру. Но и улёгшись на покой он не смыкал свой красный глаз, неусыпный, дыша размеренно и глубоко, бодрствуя даже в дреме.
А издали, с отмели Киш, заякоренный плавучий маяк моргал и подмигивал м-ру Цвейту.
Ну, и жизнь у тех ребят там, прицеплены к одному месту. Управление ирландских маяков. Наказание за грехи. Береговые охранники тоже. Ракета и спасательный костюм, да шлюпка. День, когда мы ходили прогулочным круизом на ИРЛАНДСКОМ КОРОЛЕ, бросили им мешок старых газет. Медведи в зоопарке. Заблёваная прогулка. Выпивохи вышли дать встряску своей печени. Блевали за борт – на подкорм селёдке. Морская болезнь. Женщины тоже, перепугались до ужаса. Милли хоть бы хны, распустила свой голубой шарф, смеётся. В таком возрасте не воспринимают смерть. И желудки у них чистые. Но бояться потеряться. Когда мы спрятались за деревом в Крумлине. Я не хотел. Мамочка! МАМА! Малыши в дремучих дебрях. Ещё их масками пугают. Подбрасывают в воздух и ловят. Я тебя убью. Есть доля шутки? Или когда дети играют в войну. Совсем взаправду. Как могут люди наводить ружья один на другого? Иногда выстреливают. Бедные малышата. Сплошные неприятности, свинка да крапивница. Я ей принес примочки Каломеля. Потом стало лучше, уснула с Молли. Зубы у неё точь-в-точь такие же. Что они любят? Другую себя? Но то утро, как она гналась за ней с зонтиком. Наверно, чтоб не слишком больно. Я щупал её пульс. Тикал. До того маленькая ручка: теперь большая, Миленький Паплик. Всё та же рука, когда притронешься. Любила считать пуговицы у меня на жилете. Помню её первый корсет. Смешно было смотреть. Сначала бугорочки. Левая наверно чувствительней. У меня тоже. Ближе к сердцу. Подкладывают себе, если в моде пышнотелость. Её боли роста по ночам, звала, будила меня. До чего перепугалась, как у неё в первый раз случилось природное.
Бедная девочка! Для матери тоже странный момент. Переносится назад, в свои девичьи годы. Гибралтар. Смотрела вдаль с Бьена Висты. С башни О'Хары. Кричали морские птицы. Старый макака ел всю семью поедом. Закат, сигнальная пушка. Рассказывала мне как засматривалась в морскую даль. Такой же вот вечер, только ясный, без облаков. Я всегда думала, что выйду замуж за лорда, или за джентельмена с собственной яхтой. Почему меня выбрала? Ты был такой непохожий на других.
