– О,– отвечала Герти с быстрым, как молния, смешком, гордо вскидывая головку,– я могу бросить мою шляпку кому пожелаю, потому что этот год високосный.
В голосе её звенела чистота кристалла, мелодичное воркованье лесной голубки, но слова леденяще рассекли тишину. Что-то в её молодом голосе говорило, что она не из тех, с кем всё запросто сойдёт с рук. Что до мистера Регги, пустого задаваки с кучкой денег, его она может просто выбросить, как гадость какую-то, и даже думать о нём забудет, а глупую его открытку разорвёт на мелкие кусочки. И если он хоть раз ещё наберётся наглости, она сумеет одарить его взглядом такого безграничного безразличия, что он отвянет как миленький. У малявочки мисс Эди сделался совсем кислый вид, аж посинела как грозовая туча, но Герти-то видела, что та так и кипит от злости, хотя скрывает, козявка, потому что её шпилька её же и уколола – получай за мелочную твою зависть, и обе они знают, что она не чета им, а классом повыше, и вон там ещё кое-кто, кто тоже это понял и увидел, так что пусть теперь набьют этим свою трубочку, да и выкурят.
Эди усадила малыша Бодмена ровнее, готовясь уходить, и Кисси поскладывала туда мяч и лопатки с ведёрками, да и пора уж, потому что сонный гномик подкрадывался подсыпать сонного песка в глазки мастера Бодмена младшего, и Кисси ему сказала, что Сон-Угомон уже близёхонько и пора малышу баиньки, а крошка таким был милашкой, смеясь во все свои радостные глазёнки, и Кисси, разыгравшись, щекотнула его толстенький пузёнок-поросёнок, а младенчик—здрасьте вам!—срыгнул свои восторги на свой свеженький слюнявчик.
– Уй-юй! Фу-ты, пудинг!– запротестовала Кисси.– Весь слюнявчик обделал.
Маленькое contretemps требовало её вмешательства, но она, как дважды два, всё сдела как надо.
Герти сдержалась от сдавленного восклицания и нервно кашлянула, и Эди спросила, ей-то что не так, а у неё чуть не вырвалось, чтоб та хватала на лету, но она всегда умела держаться как леди и попросту замяла всё с огромным тактом, сказав, что там уже пошло благославение, потому что в церкви над тихим берегом моря как раз ударил колокол, потому что Кенон О'Хелон взошёл на алтарь в епитрахили, который отец Конрой поправил на его плечах и раздавал благословения воздетым в руках Святым Писанием.
До чего трогательна вся эта сцена, этот прощальный взгляд на Эрин сквозь густеющие сумерки, этот берущий за душу вечерний звон с увитой плющом колокольни, откуда взмыла в полет летучая мышь, порхая с тонким затеряным писком сквозь угасающий свет, сюда-туда. А вдали уж завиднелись огоньки маяков, до того живописные, ей так хотелось, чтоб под рукой вдруг оказалась бы коробка с красками, с ними намного проще покорять мужчину, и скоро фонарщик пойдёт своим маршрутом, мимо ограды пресвитерианской церкви и по тенистой Тритонвиль-Авеню, где прогуливаются парочки, и зажжёт фонарь под её окном, где обычно сворачивает Регги Вайли, не держась за руль своего велосипеда, как она читала в книге ФОНАРЩИК мисс Камминс, она же автор МЕЙБЛ ВОГЕН и других повестей. Ведь у Герти есть свои грёзы неведомые никому. Ей нравилось читать стихи, а когда получила подарок на память от Берты Сапл тот миленький альбом с кораллово-розовой обложкой для записи заветных мыслей, то спрятала его в ящик своего туалетного столика, который хоть и не назовёшь предметом роскошной мебели, но всегда чист и в полном порядке. Там же она хранила свою девичью сокровищницу: черепаховые гребешки, значок младенца Христа, духи белой розы, прибор для ухода за бровями, свою алебастровую коробочку ароматов, и ленты на смену, когда придут вещи из стирки, и в нём уже собралось несколько прекрасных мыслей, вписанных фиолетовыми чернилами, которые она купила у Хелиса на Дейн-Стрит, потому что чувствовала, что и она могла бы писать стихи, если б только получалось выражаться как в том стихотворении, которое так глубоко её затронуло, что она даже переписала его из газеты, в которую однажды вечером ей завернули зелень. СОН ТЫ ИЛЬ ЯВЬ, МОЙ ИДЕАЛ? называлось оно, Луиса Дж. Велча, Магерафелт, и те строки в нём про мрак – неужто навсегда? – и вообще красоты поэзии, такие печальные в своей мимолётней прелести, не раз увлажняли её глаза безмолвными слезами, что годы летят, один за другим, впрочем, она знала, что ей нет равных, если не считать того единственного её недостатка, а случилось это на спуске с Далки-Хилл и она всегда старалась его не показывать. Но она предчувствовала, что этому должен наступить конец. Если только она увидит чарующий призыв в его глазах, её уже ничто не остановит. Для любви нет преград. Она пойдёт на величайшую жертву. Приложит все силы, чтоб разделить его мысли. Она станет ему дороже целого мира и счастьем расцветит его дни. Оставался ещё наиважнейший вопрос, она просто умирала от любопытства, женат ли он, или вдовец, потерявший свою жену, или какая-нибудь трагедия, как у родовитого дворянина с иностранной фамилией из страны песен, которому пришлось поместить её в сумашедший дом, жестокость во имя блага. Ну, а даже если – что из того? Что вообще такого? Любая мало-мальская непристойность инстинктивно отталкивала её утончённую натуру. Как мерзки ей особы такого пошиба – падшие женщины с прогулочного спуска возле Доддера, что ходят с солдатами и неотёсаными мужиками, забыв про свою девичью честь, позоря весь женский пол, которых забирают в полицейский участок. Нет, нет: только не это. Они станут просто добрыми друзьями, как старший брат и сестра, без всего того остального, и какое им дело до условностей Общества с большой оо. Может у него этот траур по давнишнему пламени из дней невозвратных. Ей кажется она сумеет понять. Постарается понять его, ведь мужчины они другие. Давнишняя любовь всё так же ждёт, простирая бледные руки, с мольбой в голубых глазах. Сердце моё. Она пойдет вслед за своей мечтой о любви, слушая лишь собственное сердца, которое твердит, что это её единственный, во всём мире, мужчина созданый для неё, ибо отныне её наставницей станет любовь. Всё остальное не имеет значения. Будь, что будет – она станет безудержной, раскованной, свободной.
Кенон О'Хенлон положил Святое Писание обратно в святильницу и хор запел Laudate Dominum omnes gentes, и потом он запер крышку святильницы, потому что служба окончилась, и отец Конрой подал ему его шляпу, чтоб одел, и злюка-кошка Эди спросила идёт она, в конце концов, или нет, а Джеки Кэфри крикнул.
– О, смотри, Кисси!
И все они посмотрели, наверно, то была зарница, но Томми тоже видел там – за церковью над деревьями: синее, а потом зелёное и малиновое.
– Это фейерверк,– сказал Кисси Кэфри.
И они побежали по пляжу, всей гурьбой, к такому месту, где дома и церковь не будут закрывать вида, Эди с колясочкой и маленьким Бодменом, и Кисси, ухватив и Томми и Джеки за руки, чтоб не попадали на бегу.
– Идём же, Герти,– позвала Кисси.– Это фейерверк на базаре.
Но Герти была непреклонна. Уж она-то не побежит собачкой откуда свистнут. Пусть себе носятся как угорелые, а она может и посидеть, и ответила, что ей и отсюда видно. Пристальный взгляд обращенных к ней глаз, наполнял её вибрирующими пульсациями. На какой-то миг она ответила на его взгляд, всмотрелась и – ей всё стало ясно. Добела раскалённая страсть бушевала в этом лице, безмолвная, как могила, страсть, которая приковала её к нему. Наконец-то, они остались одни, и некому теперь подглядывать и делать замечания, и она чувствовала, что на такого можно положиться до конца дней – надёжный человек чести, мужчина несгибаемого благородства до кончиков ногтей. Его руки и лицо ходили ходуном, и её охватил трепет. Откинувшись далеко назад, она задрала голову и подняла глаза вверх, на фейерверк, и охватила руками своё колено, чтоб не опрокинуться, и никто, кроме них двоих, не знал и не видел, что тем самым она приоткрыла грациозные, прекрасно сложенные ножки, наливные, мягкие, нежно округлые, и ей словно даже послышалось биение его сердца, его хриплое дыхание, потому что она знала про страстность таких пылких мужчин, с тех пор, как Берта Сапл по секрету, взяв с неё страшную клятву, что никогда никому ни за что, рассказала ей про ихнего жильца, джентельмена из Комиссии по Перенаселённости, у которого были вырезки фотографий из газет, ну, там красотки-танцовщицы из кабаре с ногами выше головы, так она говорила, что он иногда занимается бесстыдством (ты ж понимаешь) в постели. Но тут сейчас совсем другое, потому что всё по-другому, и ей даже почудилось как он оборачивает к себе её лицо, чтобы прильнуть его красивыми губами в первом стремительно-обжигающем прикосновении. И это не так уж и предосудительно, что, пока ты не замужем, иногда занимаешься этим, и всё-таки нужны священики-женщины, которые поймут тебя без долгих пояснений, вон и у Кисси Кэфри тоже в глазах порой бывает этот застывший млеющий взгляд, значит и она, дорогуша, туда же, и Винни Рипинхем, что балдеет от фоток актёров, а тут ещё у неё дела на подходе.
