– Блямя Боже, до чего занозистая, блин, шлюшка. Блямя, аж, блин, в слезу шибает, ей-бля, как гляну, так и вспомню мою старую лоханку, что дожидается меня на Лаймхаус-Уэй.
Тута тогда Патриот заводит шарманку про ирландский язык и собрание корпорации и про шунинов, что не могут калякать на их же родном языке, и Джо примазывается, потому что объегорил кого-то на золотой, и Цвейт туда же, со своими нюнями и соской за два пенса, которую выскулил у Джо, и вякает про Кельтскую лигу и про Лигу против, и про выпивку, проклятие Ирландии. Е-бо, есть ходоки, что хоть сколько в глотку ему ни зальёшь, но, пока Господь не призовёт его, никак не успеваешь разглядеть какая была пена в его кружке. Как-то вечером я заглянул с одним приятелем на ихний музыкальный вечер, где вовсю распевают, на лугу стожок, где ж ты мой дружок, и был там ещё хлюст с Булихуливским голубым значком-ленточкой, что шпарит по-ирландски, и кучка девчат-фартучат разносили безалкогольную водичку, продавали медали и апельсины, и лимонад, и ещё там пару засохших булок, е-бо, флахулагное развлечение, и не говори. Ирландия трезвости – Ирландия свободная. А потом старичок начинает дуть на своей волынке, и все милашки совают ногами под музыку, от которой сдохла старая корова. А пара проводников на небеса так и высматривают, чтоб никаких шуров-муров с женским полом, и это уж вообще удар ниже пояса
Тут, однако, я ж те грил, старый псяра доглядел, что в жестянке ни хрена нет и начинает мышковать вокруг Джо и меня. Ох, я б его и дресирнул бы лаской, будь это мой псина. Да отвесь ты ему хорошего пинка, потом ещё добавь, лишь бы только не в глаз.
– Боишься укусит?– грит Патриот и хмыкает.
– Нет,– грю,– но он может подумать на мою ногу, что это фонарный столб.
Тута он отзывает старую псину к себе.
– Что такое Герри?– грит.
Тута он начинает его трепать-долбать и говорить с ним на ирландском, а старый горлохват рычит, как бы отвечает, ну, прям, дуэт из оперы. В жизни не услышишь такого рыканья, что они между собой завели. Надо чтоб кто-нибудь, кому нехрен делать, взял и написал бы в газеты pro bono publicum касательно состояния с намордниками для таких собачар. Рычит, падлюка, и огрызается, а водобоязнь так прям и каплет у него с клыков.
Все, кто заинтересован в распростанении гуманистической культуры среди низших животных (а имя им легион), должны постараться не упустить замечательное кинантропоморфное представление старого знаменитого ирландского рыжего сеттера-волкодава, что прежде был известен под sobriquet Герриовен, но недавно перекрещён широким кругом его друзей и почитателей в Овена Герри. Представление, явившееся результатом многолетней дрессировки лаской и тщательно продуманной системы диетического кормления, включает в себя, помимо прочих достижений, декламацию стихов. Наш величайший из ныне живущих эксперт по фонетике (которую и дикими лошадьми от нас не оторвать!) не оставил камня на камне, стараясь вникнуть и сравнить декламируемые стихи и обнаружил, что они поразительно подобны (курсив наш) запевам древних кельтских бардов. Мы ведём речь не столько о той восхитительной любовной лирике, с которой писатель, скрывающий свою персону под изящным псевдонимом Сладкий Отросточек, ознакомил книголюбивый мир, но, скорее (как отмечает некто Д.О.С. в своей интересной заметке, помещенной в одной из вечерних за текущий год), о более резкой и личностной ноте, что прослеживается в сатирических излияниях знаменитых Раферти и Дональда МакКонсидин, не говоря уже о более современном лирике, которая нынче непрестанно на устах у публики. Мы прилагаем отрывок перевода на английский, исполненный выдающимся исследователем, чьё имя в данный момент не вольны открыть, хотя полагаем, что сама тематика подскажет больше, чем если бы мы прямо назвали его. Метрическая система киноморфного оригинала, вызывающая в памяти многосвязные аллитерационные и изосиллабические правила уэльского стиха, много сложней в оригинале, но хочется верить – и наши читатели, конечно же, согласятся – что сам дух ухвачен верно. Остаётся лишь, пожалуй, добавить, что эффект неизмеримо возрастает при выговаривании стихов Овена несколько замедленно и неотчетливо, тоном, предполагащим сдерживаемое озлобление.
Проклятье проклятий моих
Каждый день, во все семь дней,
И семь сухих четвергов
На тебя, Барни Кирнан,
Что нет у тебя и росинки
Охладить мою доблесть
И мои потроха, добела раскалённые
На красные фонари Лорри
Тута он грит Терри принесть псу водицы и, е-бо, ты б и за милю услыхал, как он её выхлёбывал. А Джо его спрашивает, может ещё дерябнет.
– Я не прочь,– грит,– a chara, чтоб показать, что всё без обид.
Е-бо, не такой уж он и зелёный, как смахивет на огурец. Перетаскивает свою жопу из одного трактира в другой, и представляет это тебе за дело чести, с псиной старика Гилтропа, тем и подкармливается за счёт налогоплательщиков и корпораторов. Развлечение для человека и зверюги. И тута Джо грит мне:
– Ты б усверлил ещё порцию?
– Утка б отказалась плавать?– грю.
– Ещё раз повторить, Терри,– грит Джо.– Может есть, всё же, желание в смысле жидкого освежения?– грит он.
– Не, спасибо,– грит Цвейт.– Фактически, я хотел лишь повидать Мартина Канинхема, видите ли, насчёт страховки бедняги Дигнама. Мартин предложил встретиться здесь. Понимаете, он, Дигнам, я имею ввиду, в своё время не составил уведомления компании кому назначается и, по закону, залогодержатель не может получить номинально по полису.
– Святые войны,– грит Джо, а сам смеётся,– неплохо, если объегорят старого Шейлока.
– Так выходит, баба-то на коне, а?
– Что ж, в этом суть,– грит Цвейт,– для поклонников жены.
– Чиих поклонников?– грит Джо.
– Вспомогателей жены, я хотел сказать,– грит Цвейт.
Тута он начинает бубнить про кредитование под залог как лорд-канцлер, что толкает в палате, про пользу жены, и что создан небольшой фонд, но с другой стороны Дигнам должен был деньги Бриджмену, и имеет ли теперь жена, или вдова, право залогодержателя, пока не набил мне голову этим своим кредитодержанием по закону. Ему повезло как долбаному, что он один раз сам чуть не подлёг закону за бродяжничество, только имел приятеля в составе суда. Торговал базарными карточками, или как там её, королевская венгерская привилегированная лотерея. Точняк, как ты щас здеся. О, моё почтение израелитам! Королевская и привилегированная обдираловка.
Тута подгребает Боб Доран и просит Цвейта пересказать м-с Дигнам, что ему так жалко за её горе и ещё жалче за похороны, и чтоб передал ей, что он-де и любой-де, кто только знал его, грит, потому как не было честнее никого и лучше Вилли, который помер, так ей и передай. И аж сопливится от долбаной своей дурости. Вобщем, жал Цвейту руку и строил трагедию, вот так прям ей и скажи. Дай руку, брат, ты – падло, и я тоже сволочь.
– Позвольте мне,– сказал он,– в такой же мере положиться на наше знакомство, которое, при кажущейся его поверхностности, если подходить с мерками протяженности во времени, основано, как я надеюсь и верю, на чувстве взаимного уважения, чтобы просить вас об этом одолжении. Но, если случайно каким-либо образом я переступил грань сдержанности, пусть искренность моих чувств послужит извинением подобной дерзости.
– Нет,– ответствовал другой,– я целиком ценю мотивы движущие вашим поведением и исполню поручение доверенное вами мне, утешаясь мыслью, что, при всей его прискорбности, оно есть доказательством вашего доверия, и это подслащает, в определённой мере, горечь чаши.
– Так позвольте же мне взять вашу руку,– сказал он.– Доброта вашего сердца, несомненно, подскажет вам, лучше моих непритязательных выражений, слова, что наиболее подобают для передачи чувства, пронзительность которого—дай я волю моим эмоциям—лишило бы меня самой даже способности говорить.
