– Ночью звезда,– сказал Сефен,– днём клубящийся столп.

Что тут ещё скажешь?

Стефен взглянул на свою шляпу, трость, ботинки.

Stephanos, мой венец. Мой меч. Его ботинки портят мне форму ступни. Купи пару. И носки у меня в дырках. Ещё носовик нужен.

– Ты неплохо сыграл на имени,– признал Джон Эглинтон.– Твоё тоже достаточно необычно. Полагаю, тут кроется объяснение твоему фантастическому юмору.

Мы, Меджи и Малиган. Легендарный мастер, ястребоподобный человек. Ты летал. Куда? Нью-Хевен – Дьепп, пассажир третьего класса. Париж и обратно. Чибис. Икар. Pater, ait

Исхлёстанный морем, рухнувший, барахтающийся. Чибис ты. Быть тебе чибисом.

М-р Бест рьяно поднял свой блокнот сказать:

– Это крайне интересно, потому что этот мотив брата, знаете ли, мы встречаем и в древних ирландских мифах. Точно как и вы говорите. Трое братьев Шекспиров. У Гримма тоже, знаете ли, сказки. Третий брат женится на спящей красавице и получает главный приз.

Наилучший из братьев Бест. Хороший, получше, наилучший.

Квакер библиотекарь застыл в антраша рядом.

– Хотелось бы знать,– сказал оного из братьев вы… Насколько я понимаю, вы предполагаете проступок с одним из братьев?.. Но, может, я забегаю вперёд?

Он поймал себя на проступке: оглянулся вокруг: стушевался.

Служитель от дверей позвал:

– М-р Листер! Отец Дайнин спрашивает.

– О! Отец Дайнин! Бегу, прямо-таки бегу.

Скоро рямо скрипя рямо он рям рямо скрылся.

Джон Эглинтон затронул прерванное.

– Валяй,– сказал он,– послушаем что скажешь о Ричарде и Эдмунде. Ты ведь их под конец приберёг, а?

– Попросив вас вспомнить двух этих высокородных родственников, дядю Ричи и дядю Эдмона,– ответил Стефен,– чувствую, что быть может, я затребовал чересчур. Брата забывают чаще, чем зонтик.

Чибис.

Где брат твой? Холл аптеки. Мой точильный камень. Он, потом Крэнли, Малиган: теперь эти. Слова, слова. Но делай. Делай речь. Насмешничают испытать тебя.

Делай. И пусть тебя делают.

Чибис.

Я устал слышать свой голос, голос Исайи. Всё царство за глоток.

Дальше.

– Вы скажете, имена эти уже стояли в хрониках, откуда он брал материалы для своих пьес. Вот только, почему он брал эти, а не другие? Ричард, горбатый шлюхин сын, недоносок, заводит амуры с вдовой Энн (что в имени?), домогается и раскладывает шлюхину дочку, весёлую вдову. Ричард завоеватель, третий брат, приходит после завоёванного Вильяма. Остальные четыре акта этой пьесы вяло болтаются на этом первом. Из всех королей единственно Ричард не прикрыт щитом шекспировой почтительности, мирового ангела. Почему сюжет КОРОЛЯ ЛИРА, в котором фигурирует Эдмонд, выдернут из АРКАДИИ Сиднея и насажен на рожон кельтской легенды, которая древней самой истории?

– Такой уж был обычай Вилла,– защитил Джон Эклектикон.– Нынче мы не станем сплетать норвежскую сагу с выдержками из романа Джорджа Мередита. Que voulez-vous? сказал бы Моор. Ведь помещает же он Богемию на берегу моря, и заставляет Улисса произносить цитаты из Аристотеля.

– Почему?– ответил Стефен себе.– Потому что тема брата обманщика или узурпатора, или осквернителя, или всех троих в одном, с Шекспиром, который далеко не беден, неразлучна. Нота изгнания, изгнания из сердца, изгнания из дома, звучит неумолчно от ДВУХ ВЕРОНЦЕВ и далее, покуда Просперо не сломает свой посох и не закопает—на сколько положено—саженей в землю, и не утопит свою книгу. Она удваиваится в середине его жизни, отражается в другой, повторяется, экспозиция, завязка, кульминация, концовка. Она повторится вновь, когда он близок уж к могиле, и его замужняя дочь Сюзан, яблочко от старой яблони, обвинена будет в прелюбодействе. Но именно изначальный грех омрачает его рассудок, подтачивает волю и вселяет тягу ко злу. Слова эти принадлежат господам епископам из Метнута: изначальный грех, как и первородный, совершён другой, в чьём грехе он тоже повинен. Всё это стоит меж строк последних писаных им слов, всё это каменеет на его надгробьи, под которое её четыре кости не должно класть. И всё это не стерлось от смены веков. Не сменилось умиротворённостью и красотой. Но с неисчислимым разнообразием проступает повсюду в сотворённом им мире, во МНОГО ШУМЕ ИЗ НИЧЕГО, в КАК ВАМ ЭТО НРАВИТСЯ, в БУРЕ, в ГАМЛЕТЕ, в МЕРЕ ЗА МЕРУ и во всех прочих нечитанных мною пьесах.

Он засмеялся, давая роздых своему сознанию.

Судья Эглинтон подвёл черту.

– Истина посредине,– огласил он.– Он призрак и принц. Он весь во всём.

– Так и есть,– сказал Стефен.– Мальчик из акта первого, он же зрелый муж пятого акта. Всё во всём. В ЦИМБЕЛИНЕ, в ОТЕЛЛО, он блядун и рогоносец. Он делает и делают его. Идеал любви или извращение, подобно Хозе, он убивает реальную Кармен. Его неослабный интеллект это рогочокнутый Яго в неутолимом желании терзать сидящего в нём мавра.

– Ку-ку! Ку-ку!– Кукуш Малиган кукукнул похотливо.– О, ужасающее слово!

Тёмный свод приял, отъэхнул.

– Но каков характер этот Яго!– воскликнул неустрашимый Дон Эглинтон.– В конце концов, Дюма fils (или это Дюма pere?) был прав. После Господа Бога, больше всех сотворил Шекспир.

– Мужчина не влечёт его, но нет и в женщинах ему восторга,– сказал Стефен.– Он возвращается, прожив жизнь в отсутствии, в то место, где был рождён и где пребывал всегда—мужчиной и мальчиком—как безмолвный свидетель, и там, где оканчивается странствие его жизни, сажает в землю своё тутовое деревце. Движение иссякло. Могильщики закапывают Гамлета pere и Гамлета fils. Король и принц, наконец, мертвы, под навзрыдную музыку. И пусть убит и предан, и оплакан всеми тонкослёзыми сердцами, но для датчанки как и дублинки, скорбь об усопшем – единственный муж, с которым она ни за что не разведётся. Если вам по нраву эпилоги, любуйтесь, сколько влезет: процветающий Просперо, вознаграждённый добрый человек, Лиззи, дедулина любимая капелька, и дядька Ричи, нехороший бяка, отправлен поэтическим правосудием туда, куда попадают бяки негры. Крутая концовка. Он находил во внешнем мире воплощённым то, что содержалось в его внутреннем мире как возможное. Метерлинк говорит: Если сегодня Сократ выйдет из дому, то на ступенях у своего порога увидит сидящего мудреца. Если под покровом тьмы украдкой заспешит Иуда, стопы его пойдут иудиным путём. Любая жизнь, это множество дней, день за днём. Мы проходим сквозь самих себя, встречая грабителей, призраков, великанов, юношей, стариков, жён, вдов, братьев по любви. Пьесотворец составлявший сценарий этого мира и писавший дрянновато (сперва Он дал нам свет, а солнце двумя днями позже), Господь вещей какими они есть, которого большинство римских католиков называют dio boia—Бог-Bешатель—сущ, несомнено, как всё во всём, во всех нас – конюх и скоторез, что одинаково годится и в блядуны, и в рогоносцы, для вящей небесной экономичности, предсказанной Гамлетом, и браки уже никчему, славный муж, андрогенный ангел, становится женою сам себе.

– Eureke!– Хват Малиган взвопил.– Eureke!

В приливе счастья, он взвился и в один шаг достиг стола Джона Эглинтона.

– Позволите?– сказал он.– Господь заговорил к Малачи.

Он принялся строчить на листке бумаги.

Не забыть взять листков с конторки на выходе.

– Все кто женаты,– м-р Бест, благовестник, молвил,– за исключеньем одного будут жить. Остальным следует держаться уж как есть.

Он засмеялся, неженатый, к Эглинтону Джиоганну, искусств бакалавру.

Безбрачные, ненужные, тычут по ночам пальчик каждый в своё нестереотипное издание УКРОЩЕНИЯ СТРОПТИВОЙ.

– Ты мираж,– округло выразился Джон Эглинтон Стефену.– Столько волок нас за собой, чтоб показать французский треугольник. Сам-то ты веришь в свою теорию?

– Нет,– без запинки ответил Стефен.

– Вы собираетесь написать это?– спросил м-р Бест.– Вам следует сделать это в форме диалога, знаете ли, типа платоновых диалогов, на манер Уайльдовых.