– Вон там её могила, Джек,– сказал м-р Дедалус.– Cкоро и я вытянусь рядом с ней. Пусть Он приберёт меня, когда Ему будет угодно.
Он тихо сломленно завсхлипывал, чуть спотыкаясь на ходу. М-р Повер взял его под руку.
– Ей лучше там, где она теперь,– сказал он доброжелательно.
– Наверно, так оно и есть,– ответил м-р Дедалус со слабым охом.– Она, конечно же, на небесах, если только они есть, небеса эти.
Корни Келехер ступил в сторону из своего ряда, пропуская провожающих топать мимо.
– Печальный случай,– начал м-р Кернан вежливо.
М-р Цвейт прикрыл глаза и дважды скорбно склонил голову.
– Все уже одевают шляпы,– сказал м-р Кернан.– Полагаю, нам тоже можно. Мы замыкающие. Кладбище коварное место.
Они покрыли головы.
– Их преподобный сударь отбарабанил службу как-то слишком наспех, вам не кажется?– сказал м-р Кернан с упреком.
М-р Цвейт отважно кивнул, глядя в проворные кровянистые глаза. Тайные глаза, тайные соглядотайные глаза. Масон, наверно: хотя кто знает. Опять с ним рядом. Мы замыкающие. В одной лодке. Наверно, ещё что-нибудь скажет.
М-р Кернан добавил.
– Служба ирландской церкви, как она ведётся в Монт-Жероме, проще и более впечатляюща, надо признать.
Для поддержания разговора, М-р Цвейт отметил различие языков.
М-р Кернан торжественно провозгласил:
– Я есмь воскресение и жизнь! Такое затрагивает человека до глубочайших уголков сердца.
– Безусловно,– сказал м-р Цвейт.
Твоё-то, может, и затронет, но что за дело малому в яме два с половиной на полтора метра пятками вниз от незабудок? Ему уже не затронет. Средоточие любовных чувств. Разбитое сердце. Насос, если уж на то пошло, перекачивает тысячи галлонов крови каждый день. В один прекрасный день – хрясь! тут тебе и крышка. Много их тут понавалено: сердец, печёнок, лёгких. Старые ржавые насосы: и больше ничего. Воскресение и жизнь. Раз уж ты умер, то умер. А эта идея насчёт Судного Дня. Вытряхивать их всех из могил. Гряди, Лазарь! А он вышел только пятым и потерял работу. Подъём! Последний день! И каждый малый шарит вокруг за своей печёнкой и гляделками и прочим снаряжением. В то утро собрал всю свою хренотень. В черепе сикель пыли. Сто семнадцать грамм – сикель. Этрусская мера.
Корни Келехер подстроился к их шагу.
– Всё прошло по первому классу А,– сказал он.– Верно?
Он глянул на них своими тягучими глазами. Полицейские плечи. С твоим туралум туралум.
– Как положено,– ответил м-р Кернан.
– Правда ж? А?– сказал м-р Келехер.
М-р Кернан заверил его.
– Кто это там сзади с Томом Кернаном?– спросил Джон Генри Ментон.
Нед Ламберт оглянулся.
– Цвейт,– сказал он.– Мадам Марион Твиди, если знали, то есть знаете, сопрано. Она его жена.
– Как же, как же,– сказал Джон Генри Ментон.– Давненько её не видал. Красивая была женщина. Я танцевал с ней, погодите-ка, пятнадцать, не то семнадцать лет назад у Мэта Диллона. Было за что подержаться.
Он посмотрел назад через остальных.
– И что же он такое?– спросил он.– Чем занимается? Кажется, что-то писчебумажное? Однажды на вечеринке я, помнится, продул ему в шары.
Нед Ламберт улыбнулся.
– Да, занимался,– сказал он.–У Виздома Хелиса. Коммивояжером промакательной бумаги.
– Ради Бога,– сказал Джон Генри Ментон,– и что её дернуло выйти за такую мелкую сошку? Она тогда была резвушкой.
– Такой и осталась,– сказал Нед Ламберт.– А он занимается рекламными объявлениями.
Крупные глаза Джона Генри Ментона уставились вперёд.
Тележка свернула в боковую аллею. Дородный мужчина, в засаде средь трав, приподнял свою шляпу, воздать честь. Могильщики коснулись своих кепок.
– Джон О'Коннел,– сказал м-р Повер довольно.– Уж он-то друзей не забывает.
М-р О'Коннел пожал всем руки в молчании. М-р Дедалус сказал:
– Опять я к вам с визитом.
– Саймон, дорогой мой,– ответил смотритель приглушённым голосом.– Как бы мне хотелось, чтоб вы никогда не нуждались в моих услугах.
Салютнув Неду Ламберту и Джону Генри Ментону, он тоже влился в процессию рядом с Мартином Канинхемом, поигрывая парой ключей за спиной.
– Вы уже слыхали свежий,–спросил он их,– про Малхая из Кумби?
– Я – нет,– ответил Мартин Канинхем.
Они сообщнически сблизили шёлковые цилиндры и Гайнс тоже насторожил своё ухо. Смотритель кладбища закрючил оба больших пальца на золотую цепочку своих часов и приличным тоном заговорил к их отсутствующим улыбкам.
– Рассказывают,– повёл онак два пьянчуги явились сюда туманным вечером, проведать могилу приятеля. Спросили Малхая из Кумби, им сказали где похоронен. Поплутали в тумане, но могилу-таки нашли. Один из них читает имя: Теренс Малхай. Второй стоит и моргает глазами на статую Спасителя нашего, что там поставили по заказу вдовы.
Похоронщик мигнул на одно из надгробий, мимо которого они проходили.
– И, наморгавшись на святой образ, заявляет: ни хрена похожего на Малхая. Тоже мне, скульптор называется.
Вознагражденный их улыбками, он приотстал и заговорил с Корни Келехером, принимая от него квитанции, поворачивая и просматривая их на ходу.
– Это он специально,– объяснил Мартин Канинхем у.
– Понимаю,– ответил Гайнс,– вполне понимаю.
– Чтоб приободрить,– продолжил пояснение Мартин Канинхем.– Душевная поддержка: добряк до чёртиков.
М-р Цвейт любовался цветущим торсом похоронщика. Все стараются поддерживать хорошие отношения. Порядочный малый, Джон О'Коннел, неподдельно первый сорт без примесей. Ключи: как в рекламе Ключчи: и никаких опасений что кто-то смоется, не надо сторожить на выходе. Habeat corpus. Отыщу ту рекламу после похорон. Я не в Болзбридж адресовал конверт с письмом к Марте, когда она подошла? Надеюсь, не застрянет в отделе мёртвых писем. Если б ещё побрился. Седоватая щетина. Это первый знак: появляется седина в щетине и портится характер. Серебристые нити в сером. Каково его жене. Удивляюсь, как он вообще надумал сделать предложение какой-то девушке. Выйти и жить на кладбище. Пыжился перед ней. Сперва, должно быть её возбуждало. Ухаживанье смерти… Ночные тени, что колышутся тут, и все эти штабеля мертвецов. Мгла готовых могил, а Дэниел О'Коннел, наверное из той же ветви, кто это мне говорил, будто он нагуляный, тем не менее, великий католик, как титан во мгле. Сумасброд. Газ могил. Приходится её забавлять, чтоб не шарахалась. Женщины особо чувствительны. Расскажи ей историю с привидениями в постели чтоб слаще спалось. Тебе встречались привидения. Ну, было. Ночь непроглядная. Часы вот-вот пробьют двенадцать. Но целуются как надо, если толком подзавесть. Проститутки на турецких кладбищах. Выучиваются чему угодно, если брать молодыми. Тут можно подцепить молодую вдову. Так устроены люди. Любовь среди надгробий. Ромео. Приправа к наслаждению. Буйство жизни в царстве смерти. Встреча двух крайностей. Будоражить бедных мертвецов. Запах шашлыка для голодающего, что изгрыз уж собственные потроха. Охота дразнить людей. Молли хотелось заняться этим перед окном. Как бы там ни было, а восьмерых детей он настругал.
Вот кто навидался как их тут зарывают, делянку за делянкой. Священные поля. Больше влезет, если хоронить их стоя. Сидя или на коленях не получится. Стоя? В один прекрасный день почва проседает и на поверхности торчит голова покойника вместе с указующей рукой. Тут вся земля, должно быть, как пчелиные соты, в продолговатых таких ячейках. Но порядок держит, всё чин чином, трава подстрижена, дорожки. Майор Гэмбл свой сад называет "мой Монт-Жером". Так оно и получается. Должно быть цветы сна. Из гигантских маков, что растут на китайских кладбищах, получают самый лучший опиум, мне Мастиански говорил. И Ботанический Сад тут совсем рядом. Это кровь впитываясь в землю даёт новую жизнь. Та же идея, что в росказнях про евреев убивших юного христианина. Каждого по своей цене. Хорошо сохранившийся упитанный труп джентельмена-эпикурейца клад для фруктового сада. Торги. За останки Вильяма Вилкинса, счетовода-бухгалтера, недавно скончавшегося, три фунта тринадцать и шесть. Спасибочки.
