ЦВЕЙТ: Эй! Хо! (Нет ответа.) Если позвать по имени. Сомнамбулиста. (Он склоняется снова и, колеблясь, приближает рот к лицу распростёртой фигуры.) Стефен! (Нет ответа. Он зовёт вновь.) Стефен!
СТЕФЕН: (Стонет.) Кто? Чёрная пантера, вампир. (Он вздыхает и вытягивается, затем бормочет, невнятно протягивая гласные.)
Кто… мчит… к Фергюсу в этот час?
Сквозь… сень густую леса?..
(Он переворачивается на левый бок, вздыхая, подтягивая ноги к груди.)
ЦВЕЙТ: Поэзия. Хорошо образован. Жаль. (Он наклоняется снова и расстегивает пуговицы на жилете Стефена.) Пусть отдышится. (Стряхивает древесные стружки с одежды Стефена пальцами и лёгкими взмахами рук.) Один фунт и семь. Уцелели, однако.
(Он вслушивается.) Что?
СТЕФЕН: (Боромочет.)
..тени… лесов.
…белая грудь… тениста…
(Он протягивает руки, снова вздыхает и выгибает своё тело. Цвейт: держа его шляпу и ясенёк, стоит выпрямившись. Собака лает вдалеке. Цвейт стоит, стискивая и попуская охваченную палку. Он смотрит вниз на лицо и фигуру Стефена.)
ЦВЕЙТ: (Общается с ночью.) Лицом похож на свою мать-бедняжку. В тенистом лесу. Глубокая белая грудь. Ещё мне, вроде, про Фергюсона послышалось. Девушка. Какая-то девушка. Для него было бы самое лучшее. (Он бормочет.) … клянусь, что всегда буду стойко, не выдам никоим образом, способ или способы… (Он бормочет.) …утвердясь в морском песке… в кабельтове от берега… где прилив водоворотом… и прихлынув…
(Молча, задумчиво, бодрствуя, он стоит на страже; пальцы у губ – знаком тайного мастера. На фоне тёмной стены медленно появляется фигура – заколдованный мальчик одиннадцати лет, подменыш, похищенный; на нём итонский костюмчик, стеклянные туфельки и бронзовый шлемик; в руке книга. Он читает справа налево неслышно, улыбаясь, целуя страницу.)
ЦВЕЙТ: (Поражённый, зовёт беззвучно.) Руди!
РУДИ: (Невидяще уставляется в глаза Цвейта и продолжает читать, целуя, улыбаясь. У него нежное лиловое лицо. На костюмчике алмазные и рубиновые пуговицы. В свободной руке он держит тонкую тросточку слоновой кости с фиолетовым бантом. Белый ягнёнок выглядывает из его жилетного кармана.)
* * *
Сперва и прежде чего бы то нибудь прочего, м-р Цвейт постряхивал со Стефена основную массу стружек и подал ему ясенёк и шляпу, подбадривая в своей обычной истинно самаритянской манере, в чём тот весьма нуждался. Нельзя сказать, что его (Стефена) сознание блуждало, однако, оставалось ещё довольно шатким и, на высказанное им пожелание попить чего-нибудь, м-р Цвейт, с учётом текущего часа, а также отсутствия в пределах их досягаемости фонтанов Вартровской воды для омовения, не говоря уж о питьевой, незамедлительно угодил в самое яблочко, предложив, сообразно возникшим надобностям, извозчичью забегаловку (так уж её прозывали) отстоявшую едва ли далее, чем на швырок камнем от моста Батт, где запросто можно найти не одно, так другое питьё в виде молока, содовой, или минералки. Загвоздка лишь – как туда добраться. Тут он малость замялся, но раз уж на него—в буквальном смысле—свалилась обязанность принимать надлежащие меры по изысканию выхода, пришлось раскинуть мозгами касаемо возможных средств и вариантов, по ходу чего Стефен неоднократно зевал. Лицом он, по его наблюдениям, всё ещё оставался изрядно бледен, что делало весьма желательным воспользоваться каким-либо из средств передвижения, сообразно их теперешнему состоянию. Оба были крайне измотаны, особенно Стефен, неоднократно высказывавший предположение о возможности изыскать подобное средство. В итоге, после пары предварительных согласований на данную тему и завершив процесс отряхивания, хоть он забыл-таки забрать свой перемазанный мылом носовой платок, сослуживший верноподданную службу по ходу бритья, они совместно двинулись вдоль по Бивер-Стрит, или вернее -Лейн, до двора коновала и ощутимо едкой атмосферы ливрейных конюшен, на углу Монтгомери-Стрит, где курс их отклонился влево и далее пролёг по Амьен-Стрит, в обход углового заведение Дэна Бергинса. Однако, как он втайне и ожидал, нигде не видно было и намёка на какого-нибудь йеху в ожидании клиентуры, за исключением четырёхколесного, наверняка нанятого какими-то гуляками для развоза с пирушки, перед отелем Северная Звезда, и тот не шелохнулся и на йоту, когда м-р Цвейт, который был кем угодно, но только не профессиональным свистальщиком, попытался призвать его, аркообразно вскинув руки над головой и испустив отдалённое подобие свиста, дважды.
Такая вырисовывалась заковыка, и, подходя к ней со здравым смыслом, тут не оставалось иного выбора, кроме как сделать хорошую мину при дохленьком раскладе и двинуть пешим ходом, что они, соответственно, и сделали. Таким манером, срезав наискосок от заведения Маллета к Сигнал-Хаусу, который вскоре и достигли, они потопали, каждый—тут уж не оставалось выбора—на своих двоих, в направлении конечной железнодорожной станции на Амьен-Стрит, причём м-ру Цвейту служило помехой то обстоятельство, что одну из задних пуговиц на его его брюках постигла, перефразируя освящённую временем поговорку, судьба всех пуговиц, хотя, вполне проникшись духом происходящего, он героически махнул рукой на упомянутое неудобство. И вот, поскольку ни одного из них время ничуть не поджимало, а просто шло себе да шло, а температура вокруг достаточно освежала, и уже вполне прояснилось после недавней визитации Юпитера Плувиуса, они плелись своим путём, миновав то место, где приторчала в ожидании порожняя карета, без пассажиров или кучера. А тут ещё так сложилось, что возвращался пескопосыпочный Дублинской Объединенной Трамвайной Компании, и мужчина постарше пересказал своему спутнику, a propos, про несчастный случай, который он буквально чудом избежал совсем немного времени тому назад. Они миновали главный вход станции Большой Северной Железной Дороги, стартовую точку отправления на Белфаст, где, разумеется, всякое движение было прекращено по случаю столь позднего часа и, проследовав мимо чёрного хода морга (не слишком привлекательное место, а скорее даже мрачноватое в какой-то мере, особенно возраставшей по ночам), в конце концов оказались у Портовой Таверны, чтоб неизбежно свернуть на Складскую-Cтрит, знаменитую своим полицейским участком отделения С. Между данной точкой и высокими, неосвещёнными в такое время, складами на Бересфорд-Плейс сознание Стефена сбивалось на мысли об Ибсене, почему-то вызывавшем у него ассоциации с мастерской Берда, камнетёса, на Телбот-Плейс, первый поворот направо, в то время как спутник, являвшийся как бы его fidus Achates, вдыхал, с чувством внутреннего удовлетворения, запах из городской пекарни Джеймса Рурка, расположенной совсем неподалеку от их маршрута следования, и действительно – очень даже приятственный дух у насущного хлебушка нашего, что есть первой и наинеобходимейшей потребностью общества. Хлеб – стержень жизни; добывай хлеб свой; откуда, О, скажи мне, берётся хлеб фантазий? Сказано ж, у пекаря Рурка.
En route м-р Цвейт обратился к своему молчаливому и, чтоб не перетончить с уточнениями, не совсем ещё отрезвелому компаньону, с предостережениями (сам-то он при любых обстоятельствах превосходно владел всеми своими способностями и, в сущности, оставался как никогда до отвратительности трезвым) об опасностях таящихся в ночном городе: тут тебе и женщины лёгкого поведения и блатующие бандюги, которые порой в такую пору (если можно так выразиться), хоть и не столь часто, чтоб стать обычным делом, являются неизбежно смертельной, в полном смысле, западнёй для молодых людей его возраста, оказавшихся под воздействием спиртного, особенно если у них уже вошло в привычку надираться до отключки; если только не владеешь начатками джиу-джитсу, на всякий случай, хотя и это ещё как сказать, ведь даже уже на лопатках негодяй может пнуть по страшной силе, если будешь ловить ворон. А появление на месте проишествия Корни Келлехера вообще подарок судьбы в момент, когда Стефен пребывал в блаженном далеке, и не подвернись этот человек в одиннадцать часов ночи, он, в итоге, вполне мог оказаться кандидатом для палаты несчастных случаев или (тоже не исключено) отправиться в Бридвел, где наутро отведут в суд – предстать перед м-ром Тобиасом, (хотя, то есть, он же, конечно, адвокат) перед старым, имелось ввиду, Воллом, или перед Мелоном, а для молодого человека это явный облом, если поднимется излишняя шумиха. Вобщем, об этом факте он завёл речь потому, что многие из полисменов (он, кстати, их терпеть не может) весьма, и это общепризнано, нечистоплотны на службе Короне и, как выразился м-р Цвейт, припомнив случай-другой из отделения А на Кламбрасил-Стрит, готовы доприсягаться до дырки в трехведёрном казане. Когда нужна помощь, их днём с огнем не сыщешь, зато в тихих частях города, Пемброк-Роуд, например, эти стражи закона торчат на каждом шагу, явное свидетельство, что им платят за охрану высших классов. Бессмысленная трата своего времени, рассудительно заметил он, и здоровья, не говоря о порче репутации, да к тому же неоправданное мотовство – у резвых дамочек полусвета одно на уме: выдурить побольше фунтов-шилингов-пенсов и смыться, но главная опасность именно-таки в собутыльниках, хотя, относительно наболевшей проблемы горячительных, он положительно отозвался о стакане старого выдержанного вина в любое время, оно, помимо насыщающих и кровообращающих качеств, обладает также достоинствами слабительного действия (взять хотя бы доброе бургундское: он ревностный его болельщик), но только не перебирать сверх определённой нормы, на которой он неизменно подводил черту во избежание всяческих неприятностей, не говоря уже, что, фактически, отдаёшься на милость посторонних. Он с искренним негодованием осудил падких на выпивку дружков Стефена – все бросили, кроме одного; неоспоримое крысячество со стороны этой медикобратии, как ни крути.
