(Цвейт с сомнением озирает трёх шлюх, потом уставляется на заабажуренный лиловый свет, слушая вечно порхучего мотылька.)
ЦВЕЙТ: Тогда я хотел завершить теперь. Ночным платьем никогда. С этого момента. Но завтра есть новый день быть. Прошедшее было есть сегодня. Что сегодня есть, будет завтра было, станет вчера.
ВИРЕЖ: (Тотчас же ему на ухо громким шёпотом.) Дневные насекомые проводят своё существование в кратких соитиях, слетаясь на запах женских особей с развитыми пудендальными энергоидами в спинном отделе. Попка хорош! (Его жёлтый попугайский клюв загнусавил.) В Карпатах бытовала пословица в году, эдак, пять тысяч пятьсот пятидесятом, или около того, нашей эры. Одна ложка мёда приманит дружка Бруйна скорее, чем ведро первосортного мятного уксуса. Пчёл потревожило пыхтенье Потапыча. Но об этом – отдельно. В другой раз, возможно, вновь затронем. Было безмерно приятно, мы – не такие. (Он кашляет и, набычившись, задумчиво потирает свой нос сложенной ковшиком ладонью.) Ты убеждён, что этих ночных насекомых влечёт свет. Иллюзия, учитывая их многосложный неприспособляющийся глаз. По всём этим запутанным вопросам смотри книгу семнадцатую моих Основ Сексологии или Страсти Любви, которую д-р Л. Ц. называет сенсацией года. К примеру, некоторые производят лишь имитацию движений, сугубо автоматично. Ощутить. Это соразмерное ему солнце. Ночная птица, ночное солнце, ночной город. Поймай меня, Чарли! (Он свистит в ухо Цвейту.) Фьють!
ЦВЕЙТ: На днях пчела или, может, овод, тоже с собственной тенью на стене, довела себя до обалдения и в этом состоянии заскочила мне под рубашку и так меня…
ВИРЕЖ: (С непроницаемым лицом, смеётся в бархатисто женском ключе.) Прелестно! Испанскую мушку ему в ширинку или горчичный пластырь на его пробойник. (Он гортанно бульбульмочет, болтая индюшьими висюльками.) Буйный болт! Буйный болт! Где мы? Сезам, откройся! Грядёт! (Он стремительно разворачивает свой пергамант и, закогтив, вчитывается; его светлячковый нос бегает сзаду-наперёд по написанному.) Постой, дружок. Я дам тебе твой ответ. Уж мы заловим этого устрица с Красной Банки. Я лучший куховар. Эти сочные двустворчатые вполне могут нам помочь, а ещё трюфеля из Перигора, туберы, выколупнутые посредством всеядного кабанчика, оказались непревзойдёнными в случаях нервной дебильности или вирежитиса. Хоть и смердят, но дело творят. (Он мотает головой, с квохчущей издёвкой.) Красное словцо. Телескопом в око.
ЦВЕЙТ: (Рассеянно.) Оковидно, случай с женской двустворкой сложнее. Постоянно отворённый Сезам. Расщеплённый пол. Потому и боятся грызунов и всяких ползучих. Впрочем, Ева со змеем не вписывается. Не исторический факт. Явная аналогия с моей идеей. Змеи тоже падки на женское молоко. Прозмеиваются за много миль, через всеядный лес, насухо соковысосать её грудь. Как буйноречистые римские матроны, о которых читаешь у Элефантулиасы.
ВИРЕЖ: (Вытянул губы в твердых складках и, прикрыв глаза в окаменелом самозабвении, причитает чужеземным речетативом.) А те коровы с их отвислыми дойками, что, как известно…
ЦВЕЙТ: Меня, прям, так и тянет продекламировать. Прошу прощения. Можно? Кажется, так. (Он повторяет.) Спонтанно отыскивали нору пресмыкающегося, чтобы подставить дойки его жадному сосанию. Муравей доит тлю. (Углублённо.) Инстинкт правит миром. В жизни. В смерти.
ВИРЕЖ: (Скособочив голову, горбатит спину и хохлит плечи, всматриваясь в мотылька мутно выпяченными глазами; указывает ороговелой лапкой, вскрикивает.) Кто Джер-Джер? Кто милый Джеральд? О, я так бояться – он получайт ужасни ожог. Пошалуста пушть кто-нибудь препотвращайт этот каташтрофа первокласный столовый шалфетка? (Он мяучит.) Лусс пусс пусс пусс! (Вздохнув, оседает и потупливается в сторону, с отвисшей челюстью.) Ладно, чего уж там. Он уже обрёл покой.
Я крохотулечка такой,
Всегда летаю я весной,
Кружусь, порхаю даже в зной;
Когда-то правил я страной,
Был королём, царём, главой,
Теперь кружусь, горжусь собой! Ой!
(Он бьётся о лиловый абажур, шумно трепыхаясь.) Милые милые милые милые милые юбки.
(Из левого верхнего входа двумя скользящими шажками возникает Генри Цветсон, двигаясь от середины. Он в тёмной накидке и в обвислом сомбреро с плюмажем. В руках среброструнные инкрустированные цимбалы и Джекобова трубка с длинноствольным чубуком, глиняная чашечка которой исполнена в виде женской головки. На ногах тёмные бархатные панталоны и серебропряжечные бальные туфли. У него романтическое лицо Спасителя в обрамлении вьющихся локонов, редкая бородка и усы. Веретеноподобные икры и воробьинолапые ступни явно принадлежат тенору Марио, принцу Кандии. Он охорашивает пластинчатые брыжжи на шее и увлажняет губы пробежкой своего амурного языка.)
ГЕНРИ: (Низким мелодичным голосом, тронув струны своей гитары.) Распускается цветочек.
(Виреж негодующе играет желваками, уставившись в лампу. Закручинившийся Цвейт разглядывает шею Зои. Генри, с висячей под челюстью складкой, галантно оборачивается к пианино.)
СТЕФЕН: (Сам себе.) Играй с закрытыми глазами. Как папаша. Обжираюсь свинским хлёбовом. До отвала. Подымусь и восвояси. Наверно так и. Стиви, тебе охота поболтать. Загляни к старику Дизи, или телеграфом. Наш утренний разговор оставил во мне неизгладимый след. И хоть по возрасту мы. Записать завтра целиком. Я слегка поддатый, между прочим. (Он снова трогает клавиши.) Тут нужен минорный аккорд. Да. Впрочем, не слишком. (Альмидано Артифони с пушистыми усищами протягивает скрученные трубкой ноты.)
АРТИФОНИ: Ci rifletta. Lei rovina tutto.
ФЛОРИ: Спой нам чего-нибудь. Старую сладкую песню любви.
СТЕФЕН: Нет голоса. Я самый конченый художник. Линч, я показывал тебе этюд про лютню?
ФЛОРИ: (Улыбчиво.) Видали пташку, что может, да не хочет петь? (Сиамские близнецы, Филип Пьян и Филип Трезв, два оксфордских препа с газонокосилками, появляются в проёме окна. На обоих маски лица Мэтью Арнольда.)
ФИЛИП ТРЕЗВ: Послушай дурака. Так не пойдет. Подсчитай тупым концом карандаша, как добрый юный идиот. Три фунта двенадцать было у тебя, две банкноты, один соверен, две кроны, если б молодость знала. У Мунея en ville, у Мунея sur mer, у Мойра, у Ларчета, в госпитале на Холлес-Стрит, у Берка. А? Я контролирую тебя.
ФИЛИП ПЬЯН: (Нетерпеливясь.) А, вздор, земеля. Иди к чёрту! Я оплачиваю свой путь. Вот только разберусь с октавами. Редубликация личности. Кто это мне называл его имя? (Его газонокосилка начинает урчать.) Ага, ну, да. Zoe mou sas agapo. Такое ощущение будто я тут уже бывал. Кажется, то был Аткинсон; где у меня его карточка? Мак Что-то-там-такое. Вобщем, я отмакнул. Он толковал мне—да, не вались ты!—про Суинберна, кажется так, а?
ФЛОРИ: А песню?
СТЕФЕН: Дух жаждет, да плоть слаба.
ФЛОРИ: А ты, часом, не из Майнута? На кого-то ты смахиваешь, с кем я водилась.
СТЕФЕН: Теперь уже не из. (Себе.) Умно.
ФИЛИП ПЬЯН И ФИЛИП ТРЕЗВ: (Их газонокосилки урчат в ритме джиги стеблей травы.) Умно умято. Не из уже теперь. И между прочим, где твои вещевая книжица и ясенёк? Да, тут они, да. Умно умято. Уже не из теперь. Держит форму. Делай как мы.
ЗОЯ: Сюда, пару ночей назад, заскакивал священик сделать свое дельце. Застёгнутый на все пуговицы. Да чё ты прячешься, грю. Все одно, знаю, у тебя там римский воротничок.
ВИРЕЖ: Совершенно логично с его точки зрения. Падение человека. (Хрипит, зверея зрачками.) К чертям папу! Ничего нового под солнцем. Я тот самый Виреж, что раскрыл сексуальные тайны монахов и девственниц. Читайте Священик, Женщина и Исповедальня. Пенроуз. Охульн Охальн. (Он извивается.) Женщина, распустив со сладостной стыдливостью свой пояс из тростниковой веревки, подставляет свою увлажнённейшую юни под лингам мужчины. Спустя недолгое время мужчина одаряет женщину кусками джунглевого мяса. Женщина выказывает радость и покрывает себя перошкурами. Мужчина любит её юни ожесточенно, окрупнелым лингамом, очень твёрдым. (Он вопит.) Coactus volui. Затем легкомысленная женщина убегает. Сильный мужчина хватает запястье женщины. Женщина визжит, кусается, плюется. Мужчина, уже разъярённый, шлёпает по толстой едгане женщины. (Он гоняется за своим хвостом.) Пифпафф! Попо! (Он останавливается, чихает.) Пчи! (Скребет свой зад.) Прррррхт!
