Ей— ей, им бы еще утопить его в море, посадить на электрический стул и распять, чтобы уж были уверены в успехе.

— А как же непобедимый флот, — спрашивает Нед, — гроза всех врагов[1207]?

— Я вам про это кое-что расскажу, — говорит Гражданин. — Это сущий ад на земле. Почитайте-ка в газетах про то, как избивают палками на учебных судах в Портсмуте[1208]. Какой-то тип пишет за подписью «Возмущенный».

И давай нам рассказывать про телесные наказания, как выстраивается команда и офицеры, и адмирал тут же в треуголке, и пастор со своей протестантской библией, словом, все, чтоб присутствовать при наказании.

Приводят беднягу, паренька, который вопит благим матом, растягивают на лафете орудия, привязывают.

— Отбивную и дюжину горячительного, — говорит Гражданин, — так это дело называл старый бандит сэр Джон Бересфорд[1209], ну а теперешние Кромвели это прозвали морской обычай.

Джон Уайз вставляет:

— Обычай, что достойней уничтожить, чем сохранять[1210].

А тот дальше рассказывает, как там выходит судовой инструктор с длинной тростью, размахивается и пошел сдирать шкуру с бедного малого, пока тот не наорется до хрипоты убивают.

— Вот вам славный британский флот, — говорит Гражданин, — который властвует над землей. Эти герои, что никогда не будут рабами[1211], у них единственная наследственная палата на всем Божьем свете[1212], а все земли в руках у дюжины надутых баронов да боровов, ни в чем не смыслящих, кроме псовой охоты. Вот она, их великая империя, которой они так бахвалятся, — империя рабов, замордованных и трудом и кнутом.

— Над которой никогда не восходит солнце, — вставляет Джо.

— И вся трагедия в том, — продолжает Гражданин, — что сами они в это верят. Несчастные йеху в это верят.

Веруют во кнута-отца[1213], шкуродера и творца ада на земле, и в Джека-Матроса, сына прохожего, его же зачала Мэри-шлюха от несытого брюха, рожденного для королевского флота, страдавшего под отбивною и дюжиной горячительного, бичеванного, измордованного, и завывавшего аки зверь, и восставшего с койки на третий день по предписаниям, и пришедшего в порт и воссевшего на своей драной заднице, покуда не отдадут приказ и не потрюхает он опять вкалывать ради куска хлеба.

— Но ведь разве, — ввязывается Блум, — дисциплина не везде одинакова? Я хочу сказать, разве у вас не было бы то же самое, если бы вы против силы выставили свою силу?

Ну что я вам говорил? Не пить мне этого портера, если он и до последнего издыхания не будет вам доказывать, что черное это белое.

— Мы выставим силу против силы, — говорит Гражданин. — У нас есть великая Ирландия за океаN[1214]. Их выгнали из родного дома и родной страны в черном сорок седьмом году. Их глинобитные лачуги и придорожные хижины сровняли с землей, а в «Таймсе» радостно возвещали трусливым саксам, что скоро в Ирландии останется не больше ирландцев, чем краснокожих в Америке.

Паша турецкий, и тот прислал нам какие-то пиастры. Но саксы нарочно старались задушить голодом нацию, и хоть земля уродила вдосталь, британские гиены подчистую скупали все и продавали в Рио-де-Жанейро.

Крестьян наших они гнали толпами! Двадцать тысяч из них распростились с жизнью на борту плавучих гробов. Но те, что достигли земли свободных, не позабыли земли рабства. Они еще вернутся и отомстят, это вам не мокрые курицы, сыны Гранунл, заступники Кетлин-ни-Хулихан.

— Совершенно справедливо, — снова Блум за свое, — но я-то имел в виду…

— Да мы уж давно этого ждем, Гражданин, — Нед вставляет. — Еще с тех пор, как бедная старушка нам говорила, что французы у наших берегов, с тех пор, как они высаживались в Киллале[1215].

— Верно, — говорит Джон Уайз. — Мы сражались за Стюартов, а они предали нас, с головой выдали вильямитам[1216]. А вспомните Лимерик и нарушение договора на камне. Наши лучшие люди проливали кровь за Францию и Испанию, дикие гуси. Одна битва при Фонтенуа чего стоит! А Сарсфилд, а О'Доннелл, герцог Тетуанский в Испании, а Улисс Браун из Камуса, фельдмаршал в войсках Марии Терезии. Но что мы хоть когда-нибудь получили за это?

— Французы! — фыркает Гражданин. — Компашка учителей танцев! Как будто сами не знаете. Для Ирландии цена им всегда была грош ломаный. А нынче они из кожи лезут, устраивают entente cordiale[1217] с коварным Альбионом, вроде обедов Тэй Пэя[1218]. Первые смутьяны Европы, и всегда ими были!

— Conspuez les Francais[1219], — говорит Ленехан, прибирая к рукам кружечку пива.

— А взять пруссаков и ганноверцев[1220], — Джо поддакивает, — мало, что ли, у нас сидело этих бастардов-колбасников на троне, от курфюрста Георга до этого немчика и старой суки со вспученным брюхом, что околела недавно?

И, убей бог, мы все там полегли со смеху, как он изобразил нам про эту старушку Вик в розовых очках[1221], мол, что ни вечер, она в своем королевском дворце глушит нектар и амброзию кувшинами, а как упьется до поросячьего визга, тут ее кучер загребает в охапку и плюхает как мешок в постель, а она его дергает за баки да распевает допотопные песенки про Эрен на Рейне и приди туда, где выпивка дешевле.

— Ну что ж! — говорит Дж. Дж. — Зато теперь у нас Эдуард-миротворец.

— Сказки для дураков, — ему Гражданин на это. — У этого кобеля заботы — не мир наводить, а триппер не подхватить. Эдуард Гвельф-Веттин[1222]!

— А что вы скажете, — Джо ярится, — про этих святош, ирландских попов и епископов, которые разукрасили его покои в Мануте скаковыми эмблемами его Поганского то бишь Британского Величества да картинками всех лошадей, на которых его жокеи ездят? Как же, граф Дублинский.

— Туда б еще картинки всех баб, на которых он сам поездил, — предлагает малыш Олф.

На это Дж. Дж. солидно:

— Их преосвященства были вынуждены отказаться от этой идеи за недостатком места.

— Еще одну сделаешь, Гражданин? — Джо спрашивает.

— О да, сэр, — тот ему.

— Ну, а ты? — это Джо мне.

— Бесконечно признателен, — отвечаю. — И дай тебе бог всяческого прибытку.

— Все то же повторить, — Джо заказывает.

А Блум, в своем чернорыжегрязноболотном котелке на макушке, все мелет и мелет языком с Джоном Уайзом, входит в раж, глаза выкатил, что сливы.

— Преследования, — говорит, — вся мировая история полна ими. Разжигают ненависть между нациями.

— А вы знаете, что это такое, нация? — спрашивает Джон Уайз.

— Да, — отвечает Блум.

— И что же это? — тот ему снова.

— Нация? — Блум говорит. — Нация это все люди, живущие в одном месте.

— Ну, уморил, — смеется тут Нед. — Раз так, тогда нация это я, я уже целых пять лет живу в одном месте.

Тут, конечно, все Блума на смех, а он пробует выпутаться:

— Или, возможно, живущие в разных местах.

— Под это я подхожу, — говорит Джо.

— А нельзя ли спросить, какова ваша нация? — Гражданин вежливенько.

— Ирландская, — отвечает Блум. — Здесь я родился. Ирландия.

Гражданин на это ничего не сказал, но только выдал из пасти такой плевок, что, дай бог, добрую устрицу с Редбэнк отхаркнул аж в дальний угол.