Он рассмеялся, чтобы ум его сбросил оковы его ума.
— Истина посредине, — подытожил судия Эглинтон. — Он призрак и он принц. Он — все во всем[918].
— Именно так, — подтвердил Стивен. — Мальчишка из первого акта — это зрелый муж из акта пятого. Все во всем. В «Цимбелине», в «Отелло» он сводник и рогоносец. Он действует и отвечает на действия. Влюбленный в идеал или в извращенье, он, как Хозе, убивает настоящую Кармен. Его неумолимый рассудок — это Яго, одержимый рогобоязнью и жаждущий, чтобы мавр в нем страдал, не зная покоя.
— Р-рога! Р-рога! — Рык Маллиган прорычал похабно. — Опасный звук! Приводит он мужей в испуг![919]
Темный купол уловил и откликнулся.
— Да, Яго! Что за характер! — воскликнул неиспугавшийся Джон Эглинтон.
— Когда все уже сказано, остается лишь согласиться с Дюма-сыном. (Или с Дюма-отцом?) После Господа Бога больше всех создал Шекспир[920].
— Мужчины не занимают его[921], и женщины тоже, — молвил Стивен. — Всю жизнь свою проведя в отсутствии, он возвращается на тот клочок земли, где был рожден и где оставался всегда, и в юные и в зрелые годы, немой свидетель. Здесь его жизненное странствие кончено, и он сажает в землю тутовое дерево[922]. Потом умирает. Действие окончено. Могильщики зарывают Гамлета-отца и Гамлета-сына. Он наконец-то король и принц: в смерти, с подобающей музыкой. И оплакиваемый — хотя сперва ими же убитый и преданный — всеми нежными и чувствительными сердцами, ибо будь то у дублинских или датских жен, жалость к усопшим — единственный супруг, с которым они не пожелают развода. Если вам нравится эпилог, всмотритесь в него подольше: процветающий Просперо — вознагражденная добродетель, Лиззи[923]— дедушкина крошка-резвушка и дядюшка Ричи[924]— порок, сосланный поэтическим правосудием в места, уготованные для плохих негров. Большой занавес. Во внешнем мире он нашел воплощенным то, что жило как возможность в его внутреннем мире.
Метерлинк говорит: Если сегодня Сократ выйдет из дому, он обнаружит мудреца, сидящего у своих дверей. Если нынче Иуда пустится в путь, этот путь его приведет к Иуде [925]. Каждая жизнь — множество дней, чередой один за другим. Мы бредем сквозь самих себя, встречая разбойников, призраков, великанов, стариков, юношей, жен, вдов, братьев по духу, но всякий раз встречая самих себя. Тот драматург[926], что написал фолио мира сего, и написал его скверно (сначала Он дал нам свет, а солнце — два дня спустя), властелин всего сущего, кого истые римляне из католиков зовут dio boia, бог-палач, вне всякого сомнения, есть все во всем в каждом из нас, он конюх и он мясник, и он был бы также сводником и рогоносцем, если б не помешало то, что в устроительстве небесном[927], как предсказал Гамлет, нет больше браков и человек во славе, ангел-андрогин, есть сам в себе и жена.
— Эврика! — возопил Бык Маллиган. — Эврика!
Вдруг счастливо просияв, он вскочил и единым махом очутился у стола Эглинтона.
— Вы позволите? — спросил он. — Господь возговорил к Малахии.
Он принялся что-то кропать на библиотечном бланке.
Будешь уходить — захвати бланков со стойки.
— Кто уже в браке[928], — возвестил мистер Супер, сладостный герольд, — пусть так и живут, все, кроме одного. Остальные пускай по-прежнему воздерживаются.
В браке отнюдь не состоя, он засмеялся, глядя на Эглинтона Иоанна, искусств бакалавра[929], холостяка.
Не имея ни жены, ни интрижки, повсюду опасаясь сетей, оба еженощно смакуют «Укрощение строптивой» с вариантами и комментариями.
— Вы устроили надувательство, — без околичностей заявил Джон Эглинтон Стивену. — Вы нас заставили проделать весь этот путь, чтобы в конце показать банальнейший треугольник. Вы сами-то верите в собственную теорию?
— Нет, — отвечал Стивен незамедлительно.
— А вы не запишете все это? — спросил мистер Супер. — Вам нужно из этого сделать диалог, понимаете, как те платонические диалоги, что сочинял Уайльд[930].
Джон Эклектикон улыбнулся сугубо.
— В таком случае, — сказал он, — я не вижу, почему вы должны ожидать какой-то платы за это, коль скоро вы сами в это не верите. Доуден верит, что в «Гамлете» имеется какая-то тайна, но больше ничего говорить не желает. Герр Бляйбтрой[931], тот господин, с которым Пайпер встречался в Берлине, развивает версию насчет Ратленда и думает, что секрет таится в стратфордском памятнике. Пайпер говорил, будто бы он собирается нанести визит нынешнему герцогу и доказать ему, что пьесы были написаны его предком. Это будет такой сюрприз для его сиятельства. Однако он верит в свою теорию.
Верую, Господи, помоги моему неверию[932]. То есть, помоги мне верить или помоги мне не верить? Кто помогает верить? Egomen[933]. А кто — не верить? Другой малый.
— Вы единственный из всех авторов «Даны», кто требует звонкой монеты[934]. И я не уверен насчет ближайшего номера. Фред Райен хочет, чтобы ему оставили место для статьи по экономике.
Фредрайн. Две звонких монеты он мне ссудил. Чтоб ты снялся с мели.
Экономика.
— За одну гинею, — сказал Стивен, — вы можете опубликовать эту беседу.
Бык Маллиган перестал, посмеиваясь, кропать и, посмеиваясь, поднялся.
Чинным голосом, с медоточивым коварством он известил:
— Нанеся визит барду Клинку в его летней резиденции на верхней Мекленбург-стрит[935], я обнаружил его погруженным в изучение «Summa contra Gentiles»[936], в обществе двух гонорейных леди, Нелли-Свеженькой и Розали, шлюхи с угольной пристани.
Он оборвал себя.
— Пошли, Клинк. Пошли, скиталец Энгус с птицами[937].
Пошли, Клинк. Ты уже все доел после нас. О, я, разумеется, позабочусь о требухе и объедках для тебя.
Стивен поднялся.
Жизнь — множество дней. Этот кончится.
— Мы вас увидим вечером, — сказал Джон Эглинтон. — Notre ami[938]. Мур надеется, что Мэйлахи Маллиган будет там.
Бык Маллиган раскланялся панамой и бланком.
— Мсье Мур, — сказал он, — просвещающий ирландскую молодежь по французской части. Я там буду. Пошли. Клинк, бардам надлежит выпить. Ты можешь ступать прямо?
Посмеивающийся…
Накачиваться до одиннадцати. Вечернее развлечение ирландцев[939].
Паяц…
Стивен двигался за паяцем…
Однажды была у нас дискуссия в национальной библиотеке. Шекс. Потом.
Идет спина пая: за ней шагаю я. Наступаю ему на пятки.
Стивен, попрощавшись, как в воду опущенный, двигался за паяцем, шутом, ладнопричесанным, свежевыбритым, из сводчатой кельи на свет дневной, грохочущий и бездумный.
Что ж я постиг? О них? О себе?
Теперь гуляй как Хейнс.
Зал для постоянных читателей. В книге посетителей Кэшел Бойл О'Коннор Фицморис Тисделл Фаррелл кудрявым росчерком завершает свои полисиллабусы.
