Ростовщица Элиза Тюдор[797] роскошью своего белья могла бы поспорить с царицей Савской. Двадцать лет он порхал между супружеским ложем с его чистыми радостями и блудодейною любовью с ее порочными наслаждениями. Вы знаете эту историю Маннингема[798] про то, как одна мещаночка, увидев Дика Бербеджа в «Ричарде Третьем», позвала его погреться к себе в постель, а Шекспир подслушал и, не делая много шума из ничего, прямиком взял корову за рога.

Тут Бербедж является, устраивает стук у врат[799], а Шекспир и отвечает ему из-под одеял мужа-рогоносца: Вильгельм Завоеватель царствует прежде Ричарда Третьего . И милая резвушка миссис Фиттон оседлай и воскликни: О![800] и его нежная птичка, леди Пенелопа Рич[801], и холеная светская дама годится актеру, и девки с набережной, пенни за раз.

Кур— ля-Рен. Encore vingt sous. Nous ferons de petites cochonneries. Minette? Tu veux?[802]-Сливки высшего света. И мамаша сэра Вильяма Дэвенанта из Оксфорда[803], у которой для каждого самца чарка винца.

Бык Маллиган, подняв глаза к небу, молитвенно возгласил:

— О, блаженная Маргарита Мария Ксамцускок![804]

— И дочь Генриха-шестиженца[805] и прочие подруги из ближних поместий[806], коих воспел благородный поэт Лаун-Теннисон. Но как вы думаете, что делала все эти двадцать лет бедная Пенелопа в Стратфорде за ромбиками оконных переплетов?

Действуй, действуй[807]. Содеянное. Вот он, седеющий шатен, прогуливается в розарии ботаника Джерарда на Феттер-лейн[808]. Колокольчик, что голубей ее жилок[809]. Фиалка нежнее ресниц Юноны[810]. Прогуливается. Всего одна жизнь нам дана. Одно тело. Действуй. Но только действуй. Невдалеке — грязь, пахучий дух похоти, руки лапают белизну.

Бык Маллиган с силою хлопнул по столу Джона Эглинтона.

— Так вы на кого думаете? — спросил он с нажимом.

— Допустим, он — брошенный любовник в сонетах. Брошенный один раз, потом другой. Однако придворная вертихвостка его бросила ради лорда, ради его бесценнаямоялюбовь[811].

Любовь, которая назвать себя не смеет.

— Вы хотите сказать, — вставил Джон бурбон Эглинтон, — что он, как истый англичанин, питал слабость к лордам[812].

У старых стен мелькают молнией юркие ящерицы. В Шарантоне я наблюдал за ними.

— Похоже, что так, — отвечал Стивен, — коль скоро он готов оказать и ему и всем другим и любому невспаханному одинокому лону[813] ту святую услугу, какую конюх оказывает жеребцу. Быть может, он, совсем как Сократ, имел не только строптивую жену, но и мать-повитуху. Но та-то строптивая вертихвостка не нарушала супружеского обета. Две мысли терзают призрака: нарушенный обет и тупоголовый мужлан, ставший ее избранником, брат покойного супруга. У милой Энн, я уверен, была горячая кровь. Соблазнившая один раз соблазнит и в другой.

Стивен резко повернулся на стуле.

— Бремя доказательства не на мне, на вас, — произнес он, нахмурив брови. — Если вы отрицаете, что в пятой сцене «Гамлета» он заклеймил ее бесчестьем, — тогда объясните мне, почему о ней нет ни единого упоминания за все тридцать четыре года, с того дня, когда она вышла за него, и до того, когда она его схоронила. Всем этим женщинам довелось проводить в могилу своих мужчин: Мэри — своего благоверного Джона, Энн — бедного дорогого Вилли, когда тот вернулся к ней умирать, в ярости, что ему первому, Джоан — четырех братьев, Джудит — мужа и всех сыновей, Сьюзен — тоже мужа, а дочка Сьюзен, Элизабет[814], если выразиться словами дедушки, вышла за второго[815], убравши первого на тот свет. О да, упоминание есть. В те годы, когда он вел широкую жизнь в королевском Лондоне, ей, чтобы заплатить долг, пришлось занять сорок шиллингов у пастуха своего отца[816].

Теперь объясните все это. А заодно объясните и ту лебединую песнь, в которой он представил ее потомкам.

Он обозрел их молчание.

На это Эглинтон:

Так вы о завещанье[817].

Юристы, кажется, его уж разъяснили.

Ей, как обычно, дали вдовью часть.

Все по законам.

В них он был знаток,

Как говорят нам судьи.

А Сатана в ответ ему,

Насмешник:

И потому ни слова нет о ней

В наброске первом, но зато там есть

Подарки и для внучки, и для дочек,

И для сестры, и для друзей старинных

И в Стратфорде, и в Лондоне.

И потому, когда он все ж включил

(Сдается мне, отнюдь не добровольно)

Кой— что и ей, то он ей завещал

Свою, притом не лучшую,

Кровать[818]

Punkt[819].

Завещал

Ейкровать

Второсорт

Второвать

Кровещал.

Тпру!

— В те времена у прелестных поселян бывало негусто движимого имущества, — заметил Джон Эглинтон, — как, впрочем, и ныне, если верить нашим пьесам из сельской жизни.

— Он был богатым землевладельцем, — возразил Стивен. — Он имел собственный герб, земельные угодья в Стратфорде, дом в Ирландском подворье. Он был пайщиком в финансовых предприятиях, занимался податными делами, мог повлиять на проведение закона в парламенте. И почему он не оставил ей лучшую свою кровать, если он ей желал мирно прохрапеть остаток своих ночей?

— Были, наверное, две кровати, одна получше, а другая — так, второй сорт, — подал тонкую догадку мистер Второсорт Супер.

— Separatio a mensa et a thalaino[820], — суперсострил Бык Маллиган и повлек улыбание.

— У древних упоминаются знаменитые постели. Сейчас попробую вспомнить, — наморщил лоб Второсорт Эглинтон, улыбаясь постельно.

— У древних упоминается[821], — перебил его Стивен, — что Стагирит, школьник-шалопай и лысый мудрец язычников, умирая в изгнании, отпустил на волю и одарил своих рабов, воздал почести предкам и завещал, чтобы его схоронили подле останков его покойной жены. Друзей же он просил позаботиться о своей давней любовнице (вспомним тут новую Герпиллис, Нелл Гвинн) и позволить ей жить на его вилле.

— А вы тоже считаете, что он умер так? — спросил мистер Супер слегка озабоченно. — Я имею в виду…

— Он умер, упившись в стельку[822], — закрыл вопрос Бык Маллиган. — Кварта эля — королевское блюдо[823]. Нет, вот я лучше расскажу вам, что изрек Доуден[824]!

— А что? — вопросил Суперэглинтон.

Вильям Шекспир и Ко[825], акционерное общество. Общедоступный Вильям. Об условиях справляться: Э.Доуден, Хайфилд-хаус…