Колеблющаяся душа, что в смертной схватке с целым морем бед, терзаемая сомнениями и противоречиями, как это бывает в реальной жизни.

Он выступил на шаг вперед в контрдансе скрипнув воловьей кожей и на шаг назад в контрдансе по торжественному паркету он отступил[662].

Безмолвный помощник, приотворив осторожно дверь, сделал ему безмолвный знак.

— Сию минуту, — сказал он, уходяще скрипнув, хоть уйти медля. — Прекрасный и неприспособленный мечтатель в болезненном столкновении с жестокой реальностью. Постоянно убеждаешься, насколько истинны суждения Гете. Истинны при более глубоком анализе.

Двускрипно в куранте унес он анализ прочь. Плешивый, с высшим вниманьем, у двери словам помощника подставил большое ухо: слова выслушал: удалился.

Остались двое.

— Мсье де ла Палисс[663], — язвительно усмехнулся Стивен, — был еще жив за четверть часа до смерти.

— А вы уже отыскали шестерку доблестных медиков[664], — вопросил желчным старцем Джон Эглинтон, — которые бы переписали «Потерянный рай» под вашу диктовку? Он его называет «Горести Сатаны».

Усмехайся. Усмехайся усмешкой Крэнли.

Сперва ее облапил

Потом ее огладил

А после взял и вдруг

Катетер ей приладил.

Ведь он был просто доктор

Веселый парень док…[665]

— Я думаю, для «Гамлета» вам понадобится на одного больше. Число семь драгоценно для мистиков. Сияющая седмица[666], как выражается У.Б.

Блескоглазый с рыжепорослым черепом подле зеленой настольной лампы вглядывался туда где в тени еще темнозеленей брадообрамленное лицо, оллав, святоокий[667]. Рассмеялся тихо: смех казеннокоштного питомца Тринити: безответный.

Многоголосый Сатана, рыдая[668],

Потоки слез лия, как ангелы их льют.

Ed egli avea del cul fatto trombetta[669]

Мои безумства у него в заложниках.

Крэнли нужно одиннадцать молодцев из Уиклоу, чтобы освободить землю предков[670]. Щербатую Кетлин[671] с четырьмя изумрудными лугами: чужак у нее в доме. И одного бы еще, кто бы его приветствовал: аве, равви: дюжина из Тайнахили. Он воркует в тени долины, сзывая их[672]. Юность моей души я отдавал ему, ночь за ночью. Бог в помощь. Доброй охоты.

Моя телеграмма у Маллигана.

Безумство. Поупорствуем в нем.

— Нашим молодым ирландским бардам, — суровым цензором продолжал Джон Эглинтон, — еще предстоит создать такой образ, который мир поставил бы рядом с Гамлетом англосакса Шекспира, хоть я, как прежде старина Бен[673], восхищаюсь им, не доходя до идолопоклонства.

— Все это чисто академические вопросы, — провещал Рассел из своего темного угла, — о том, кто такой Гамлет — сам Шекспир или Яков Первый или же Эссекс[674]. Споры церковников об историчности Иисуса. Искусство призвано раскрывать нам идеи, духовные сущности, лишенные формы[675]. Краеугольный вопрос о произведении искусства — какова глубина жизни, породившей его. Живопись Гюстава Моро — это живопись идей[676]. Речи Гамлета, глубочайшие стихи Шелли дают нашему сознанию приобщиться вечной премудрости, платоновскому миру идей. А все прочее — праздномыслие учеников для учеников. А.Э. рассказывал в одном интервью, которое он дал какому-то янки. Н-ну, тыща чертей, вы молодчага, проф!

— Ученые были сначала учениками, — сказал Стивен с высшею вежливостью.

— Аристотель был в свое время учеником Платона.

— Смею надеяться, он и остался им, — процедил лениво Джон Эглинтон. — Так и видишь его примерным учеником с похвальной грамотой под мышкой.

Он снова рассмеялся, обращаясь к брадообрамленному ответно улыбнувшемуся лицу.

Лишенное формы духовное. Отец, Слово и Святое Дыхание. Всеотец, небесный человек, Иэсос Кристос, чародей прекрасного. Логос, что в каждый миг страдает за нас. Это поистине есть то. Я огнь над алтарем. Я жертвенный жир.

Данлоп, Джадж, что римлянин был самый благородный, А.Э., Арвал, Несказанное Имя, в высоте небес, К.Х., их учитель, личность которого не является тайной для посвященных. Братья великой белой ложи неусыпно следят, не требуется ли их помощь. Христос с сестрою-невестой, влага света, рожденная от девы с обновленной душой, софия кающаяся, удалившаяся в план Будд. Эзотерическая жизнь не для обыкновенного человека. О.Ч. сначала должен избавиться от своей дурной кармы. Однажды миссис Купер Оукли на мгновение улицезрела астральное нашей выдающейся сестры Е.П.Б.[677]

Фу, как нехорошо! Pfuiteufel[678]! Право, негоже, сударыня, совсем негоже глазеть, когда у дамы выглядывает астральное.

Вошел мистер Супер — младой, высокий, легкий и деликатный. Рука его с изяществом держала блокнот — большой, красивый, чистый и аккуратный.

— Вот этот примерный ученик, — сказал Стивен, — наверняка считает, что размышления Гамлета о будущей жизни его сиятельной души — весь этот ненатуральный, ненужный, недраматичный монолог — такие же плоские, как и у Платона.

Джон Эглинтон сказал, нахмурившись, дыша ярым гневом:

— Я клянусь, что кровь моя закипает в жилах, когда я слышу, как сравнивают Аристотеля с Платоном.

— А кто из них, — спросил Стивен, — изгнал бы меня из своего Государства[679]?

Кинжалы дефиниций — из ножен! Лошадность — это чтойность вселошади. Они поклоняются зонам и волнам влечений. Бог — шум на улице: весьма в духе перипатетиков. Пространство — то, что у тебя хочешь не хочешь перед глазами. Через пространства, меньшие красных шариков человечьей крови, пролезали они следом за ягодицами Блейка в вечность, коей растительный мир сей — лишь тень. Держись за здесь и теперь, сквозь которые будущее погружается в прошлое[680][681].

Мистер Супер, полный дружеского расположения, подошел к своему коллеге.

— А Хейнс ушел, — сообщил он.

— Вот как?

— Я ему показывал эту книгу Жюбенвиля[682]. Он, понимаете, в полном восторге от «Любовных песен Коннахта» Хайда. Мне не удалось привести его сюда послушать дискуссию. Он тут же побежал к Гиллу покупать их.

Спеши скорей, мой скромный труд,

К надменной публике на суд[683].

Как горький рок, тебя постиг Английский немощный язык.

— Дым наших торфяников ему одурманил голову, — предположил Джон Эглинтон.

Мы, англичане, сознаем. Кающийся вор. Ушел. А я курил его табачок.

Мерцающий зеленый камень. Смарагд, заключенный в оправу морей[684].

— Люди не знают, как могут быть опасны любовные песни, — оккультически предостерегла Расселова яйцевидная аура. — Движения, вызывающие мировые перевороты, рождаются из грез и видений в душе какого-нибудь крестьянина на склоне холма[685]. Для них земля не почва для обработки, а живая мать.