— Я был всегда в нем уверен, — заявил мистер Дедал. — Сколько раз я говорил Падди, чтоб он держался за ту работу. Джон Генри — это не худшее, что бывает.
— А как он потерял это место? — спросил Нед Лэмберт. — Попивал чересчур?
— Грешок многих добрых людей, — со вздохом молвил мистер Дедал.
Они остановились у входа в часовню. Мистер Блум стоял позади мальчика с венком, глядя вниз на его прилизанные волосы и тонкую, с ложбинкой, шею в новеньком тесном воротничке. Бедный мальчуган! Был ли он при этом, когда отец? Оба без сознания. В последний миг приходит в себя и узнает всех в последний раз. Все что он мог бы сделать. Я должен три шиллинга О'Грэди.
Понимал ли он? Служители внесли гроб в часовню. Где голова у него?
Через мгновение он прошел за другими, моргая после яркого света. Гроб стоял перед алтарем на подставке, по углам четыре высокие желтые свечи.
Всегда впереди нас. Корни Келлехер, прислонив венки у передних углов, знаком указал мальчику стать на колени. Вошедшие стали там и сям на колени у мест для молящихся. Мистер Блум стоял позади, невдалеке от купели, и, когда все стали на колени, аккуратно уронил из кармана развернутую газету и стал на нее правым коленом. На левое колено он осторожно поместил свою шляпу и, придерживая ее за поля, благочестиво склонил голову.
Из дверей появился служка[409], неся медное ведерко с чем-то внутри. За ним шел священник в белом, одной рукой поправляя столу, другой придерживая маленькую книжицу у своего жабьего брюха. А кто будет нам читать? Каркнул ворон: я опять[410].
Они стали у гроба, и священник принялся быстро каркать по своей книжке.
Отец Гробби. Я помню, как-то похоже на гроб. Dominenamine[411]. Здоровенная морда. Заправляет спектаклем. Дюжий христианин[412]. Горе тому, кто на него косо глянет: священник. Ты еси Петр.
Отъел бока, как баран на клевере, сказал бы Дедал. И брюхо раздулось, как у дохлого пса. Где он такие выражения находит, диву даешься. Пуфф: бока лопаются.
— Non intres in judicium cum servo tuo, Domine[413].
Дает им чувство собственной важности, когда над ними молятся по-латыни.
Заупокойная месса. Все в трауре, рыдают. Бумага с траурной каймой. Твое имя в поминальном листе. Как зябко тут. Его и тянет поесть, когда сидит уныло все утро притопывает ногами да ждет следующего милости просим. И глаза жабьи. С чего его так пучит? Молли, эту с капусты. Может быть, тут воздух такой. На вид как будто раздут от газов. В таком месте должна быть адская пропасть газов. Мясников взять: сами становятся как сырые бифштексы. Кто мне рассказывал? Мервин Браун[414]. В крипте святой Верберги[415] у них чудный орган старинный полтораста лет им там пришлось пробуравить дырки в гробах чтобы газы выпустить и поджечь. Со свистом вырывается: синий. Свистнуло — и тебя нет.
Колено больно. Ох. Вот так лучше.
Священник взял из служкиного ведерка палку с шишкой на конце и помахал ей над гробом. Потом пошел в ноги гроба, помахал там. Вернулся на место и положил ее обратно в ведерко. Каким и был покуда не упокоился. Это все записано: он это все обязан проделать.
— Et ne nos inducas in tentationem[416].
Служка вторил ему писклявым дискантом. Я часто думал, что лучше брать прислугу из мальчиков. Лет до пятнадцати. Старше уже, конечно…
А там святая вода, должно быть. Окропляет сном. Небось уже обрыдло ему махать махалкой над всеми трупами что подвозят. Пускай бы полюбовался над чем он машет. Каждый божий день свежая порция: мужчины средних лет, старухи, дети, женщины, умершие родами, бородачи, лысые бизнесмены, чахоточные девицы с цыплячьими грудками. Круглый год бормочет над ними одно и то же потом покропит водой: спите. Сейчас вот Дигнама.
— In paradisum[417].
Говорит он пойдет в рай или уже в раю. Над каждым повторяет. Нудное дело. Но что-то он должен говорить.
Священник закрыл книжку и вышел, служка за ним. Корни Келлехер открыл боковые двери, и вошли могильщики. Они снова подняли гроб, вынесли его и опустили на свою каталку. Корни Келлехер дал один венок мальчику, другой свояку, и все следом за ними вышли через боковые двери на воздух, теплый и пасмурный. Мистер Блум вышел последним, сунув обратно в карман сложенную газету. Взор его оставался чинно потуплен, пока каталка с гробом не повернула налево. Железные колеса визгливо скрежетнули по гравию, и отряд тупоносых башмаков двинулся за каталкой по аллее могил.
Тари тара тари тара тару. Батюшки, тут разве можно петь.
— Мавзолей О'Коннелла, — сказал Дедал рядом с ним.
Кроткие глаза мистера Пауэра поднялись к вершине высокого обелиска.
— Тут он покоится, — произнес он, — среди своего народа, старый Дэн О'.
Но сердце его погребено в Риме[418]. А сколько разбитых сердец погребено тут, Саймон!
— Там вон ее могила, Джек, — сказал мистер Дедал. — Скоро и я лягу рядом. Да призовет Он меня, когда будет воля Его.
Не удержавшись, он начал тихо всхлипывать, бредя неровной, оступающейся походкой. Мистер Пауэр взял его под руку.
— Ей лучше там, где она сейчас, — мягко промолвил он.
— Да, я знаю, — ответил сдавленно мистер Дедал. — Она сейчас на небе, если только есть небо.
Корни Келлехер шагнул в сторону и пропустил остальных вперед.
— Печальные события, — учтиво заговорил мистер Кернан.
Мистер Блум прикрыл глаза и дважды скорбно покивал головой.
— Все остальные надели шляпы, — заметил мистер Кернан. — Я думаю, и нам тоже стоит. Мы последние. Это кладбище коварное место.
Они покрыли головы.
— А вам не кажется, что его преподобие отслужил слишком скоропалительно? — сказал с неодобрением мистер Кернан.
Мистер Блум солидно кивнул, глянув в живые глаза с красными прожилками.
Скрытные глаза, скрытные и обыскивающие. Видимо, масон: точно не знаю.
Опять рядом с ним. Мы последние. В равном положении. Авось, он что-нибудь еще скажет.
Мистер Кернан добавил:
— Служба Ирландской Церкви[419], на Иеронимовой Горе и проще и более впечатляет, я должен это сказать.
Мистер Блум выразил сдержанное согласие. Язык, конечно, многое значит.
Мистер Кернан торжественно произнес:
— Я есмь воскресение и жизнь . Это проникает до самой глубины сердца.
— Действительно, — сказал мистер Блум.
Твоего— то может и да но какой прок малому в ящике шесть футов на два с цветочком из пятки? Ему проникает? Седалище страстей. Разбитое сердце. В конечном счете насос, качает каждый день сотни галлонов крови. Потом в один прекрасный день закупорка, и ты с концами. Их тут вокруг навалом: кишки, печенки, сердца. Старые ржавые насосы — и ни черта больше.
Воскресение и жизнь. Уж если умер так умер. Или идея насчет страшного суда. Всех вытряхнуть из могил. Лазарь! иди вон. А пошла вонь, и трюк провалился. Подъем! Страшный суд! И все шныряют как мыши, разыскивают свои печенки и селезенки и прочие потроха. Чтоб все до крохи собрал за утро, так твою и растак. Ползолотника праху в черепе. Двенадцать гран ползолотника. Тройская мера[420].
Корни Келлехер пристроился к ним.
— Все было экстра-класс, — сказал он. — А?
Он искоса поглядел на них тягучим взглядом. Грудь полисмена. С твоим труляля труляля.
— Как полагается, — согласился мистер Кернан.
