– Ну и что ж, хоть обстановка там не парадная, немало дельных людей вышло оттуда, – сказал мистер Кернан нравоучительно. – Старая система была лучше – простое, честное воспитание. Без всяких этих современных вывертов…

– Верно, – сказал мистер Пауэр.

– Никаких роскошеств, – сказал мистер Фогарти.

Он сделал особое ударение на этом слове и выпил с серьезным видом.

– Помню, я как-то читал, – сказал мистер Каннингем, – что одно из стихотворений папы Льва было об изобретении фотографии – по-латыни, разумеется.

– Фотографии! – воскликнул мистер Кернан.

– Да, – сказал мистер Каннингем.

Он тоже отпил из своего стакана.

– Да, как подумаешь, – сказал мистер Мак-Кой, – разве фотография – не замечательная штука?

– Конечно, – сказал мистер Пауэр, – великим умам многое доступно.

– Как сказал поэт: «Великие умы к безумию близки»[93], – заметил мистер Фогарти.

Мистер Кернан был, казалось, чем-то обеспокоен. Он старался вспомнить какое-нибудь заковыристое положение протестантского богословия; наконец он обратился к мистеру Каннингему.

– Скажите-ка, Мартин, – сказал он, – а разве не правда, что некоторые из пап – конечно, не теперешний и не его предшественник, а некоторые из пап в старину – были не совсем… знаете ли… на высоте?

Наступило молчание. Мистер Кэннингем сказал:

– Да, разумеется, были и среди них никудышные люди… Но вот что самое поразительное: ни один из них, даже самый отчаянный пьяница, даже самый… самый отъявленный негодяй, ни один из них никогда не произнес ex cathedra[94] ни одного слова ереси. Ну, разве это не поразительно?

– Поразительно, – сказал мистер Кернан.

– Да, потому что, когда папа говорит ex cathedra, – объяснил мистер Фогарти, – он непогрешим.

– Да, – сказал мистер Кэннингем.

– А-а, слыхал я о непогрешимости папы. Помню, когда я был помоложе… Или это было?..

Мистер Фогарти прервал его. Он взял бутылку и подлил всем понемногу. Мистер Мак-Кой, видя, что на всех не хватит, начал уверять, что он еще не кончил первую порцию. Раздался ропот возмущения, но вскоре все согласились и замолчали, с удовольствием вслушиваясь в приятную музыку виски, льющегося в стаканы.

– Вы что-то сказали, Том? – спросил мистер Мак-Кой.

– Догмат о непогрешимости папы, – сказал мистер Кэннингем, – это была величайшая страница во всей истории церкви.

– А как это произошло, Мартин? – спросил мистер Пауэр.

Мистер Кэннингем поднял два толстых пальца.

– В священной коллегии кардиналов, архиепископов и епископов только двое были против, тогда как все остальные были за. Весь конклав высказался единогласно за непогрешимость, кроме них. Нет! Они не желали этого допустить!

– Ха! – сказал мистер Мак-Кой.

– И были это – один немецкий кардинал, по имени Доллинг… или Доулинг… или…[95]

– Ну, уж Доулинг-то немцем не был, это как пить дать, – сказал мистер Пауэр со смехом.

– Словом, один из них был тот знаменитый немецкий кардинал, как бы его там ни звали; а другой был Джон Мак-Хейл[96].

– Как? – воскликнул мистер Кернан. – Неужели Иоанн Туамский?

– Вы уверены в этом? – спросил мистер Фогарти с сомнением. – Я всегда думал, что это был какой-то итальянец или американец.

– Иоанн Туамский, – повторил мистер Каннингем, – вот кто это был.

Он выпил; остальные последовали его примеру. Потом он продолжал:

– И вот они все собрались там, кардиналы, и епископы, и архиепископы со всех концов земли, а эти двое дрались так, что клочья летели, пока сам папа не поднялся и не провозгласил непогрешимость догматом церкви ex cathedra. И в эту самую минуту Мак-Хейл, который так долго оспаривал это, поднялся и вскричал громовым голосом: «Credo!»

– «Верую!» – сказал мистер Фогарти.

– «Credo!» – сказал мистер Каннингем. – Это показывает, как глубока была его вера. Он подчинился в ту минуту, когда заговорил папа.

– А как же Доулинг?

– Немецкий кардинал отказался подчиниться. Он оставил церковь.

Слова мистера Каннингема вызвали в воображении слушающих величественный образ церкви. Их потряс его низкий, хриплый голос и произнесенные им слова веры и послушания. Вытирая руки о фартук, в комнату вошла миссис Кернан и оказалась среди торжественного молчания. Боясь нарушить его, она облокотилась на спинку кровати.

– Я как-то раз видел Джона Мак-Хейла, – сказал мистер Кернан, – и не забуду этого до самой смерти.

Он обратился за подтверждением к жене:

– Я ведь рассказывал тебе?

Миссис Кернан кивнула.

– Это было на открытии памятника сэру Джону Грею. Эдмунд Двайер Грей[97] произносил речь, нес какую-то околесицу, а этот старик сидел тут же, знаете, такой суровый, так и сверлил его глазами из-под косматых бровей.

Мистер Кернан нахмурился и, опустив голову, как разъяренный бык, так и впился глазами в жену.

– Господи! – воскликнул он, придав своему лицу обычное выражение. – В жизни не видел, чтобы у человека был такой взгляд. Он точно говорил: «Я тебя насквозь вижу, сопляк». Ну прямо ястреб.

– Никто из Греев гроша ломаного не стоил, – сказал мистер Пауэр.

Снова наступило молчание. Мистер Пауэр повернулся к миссис Кернан и сказал с внезапной веселостью:

– Ну, миссис Кернан, мы тут собираемся сделать из вашего супруга такого благочестивого и богобоязненного католика, что просто загляденье.

Он обвел рукой всех присутствующих.

– Мы решили все вместе исповедаться в своих грехах, и видит бог, нам бы давно не мешало это сделать.

– Я не возражаю, – сказал мистер Кернан, улыбаясь несколько нервно.

Миссис Кернан решила, что разумней будет скрыть свое удовольствие. Поэтому она сказала:

– Кого мне жаль, так это священника, которому придется тебя исповедовать.

Выражение лица мистера Кернана изменилось.

– Если ему это не понравится, – сказал он резко, – пусть он идет… еще куда-нибудь. Я только расскажу ему свою скорбную повесть. Не такой уж я негодяй.

Мистер Кэннингем поспешно вмешался в разговор.

– Мы все отрекаемся от дьявола, – сказал он, – но не забываем его козней и соблазнов.

– Отыди от меня, сатана![98] – сказал мистер Фогарти, смеясь и поглядывая на всех присутствующих.

Мистер Пауэр ничего не сказал. Он чувствовал, что все идет, как он задумал. И на его лице было написано удовлетворение.

– Всего-то и дел, – сказал мистер Кэннингем, – постоять некоторое время с зажженными свечами и возобновить обеты, данные при крещении.

– Да, главное, Том, – сказал мистер Мак-Кой, – не забудьте про свечу.

– Что? – сказал мистер Кернан. – Мне стоять со свечой?

– Непременно, – сказал мистер Кэннингем.

– Нет уж, знаете, – сказал мистер Кернан возмущенно. – всему есть предел. Я исполню все что полагается, по всем правилам. Буду говеть, и исповедоваться, и… и все, что там полагается. Но – никаких свечей! Нет, черт возьми, все что угодно, только не свечи!

Он покачал головой с напускной серьезностью.

– Нет, вы только послушайте! – сказала его жена.

– Все что угодно, только не свечи, – сказал мистер Кернан, чувствуя, что произвел на аудиторию должное впечатление, и продолжая мотать головой из стороны в сторону. – Все что угодно, только не этот балаган!

Друзья от души рассмеялись.

– Вот полюбуйтесь, нечего сказать – примерный католик! – сказала его жена.

– Никаких свечей! – упрямо повторил мистер Кернан. – Только не это!

Иезуитская церковь на Гардинер-Стрит была почти полна, и тем не менее каждую минуту боковая дверь открывалась, кто-нибудь входил и шел на цыпочках в сопровождении послушника по приделу, пока и для него не находилось место. Все молящиеся были хорошо одеты и вели себя чинно. Свет паникадил падал на черные сюртуки и белые воротнички, среди которых пятнами мелькали твидовые костюмы, на колонны из пятнистого зеленого мрамора и траурные покрывала. Вошедшие садились на скамьи, предварительно поддернув брюки и положив в безопасное место шляпы. Усаживались поудобней, благоговейно взглянув на далекий красный огонек лампады, висевший перед главным алтарем.