Она опять вздрогнула, и он тоже.

– Вера, мне не далеко до этого состояния; еще один ласковый взгляд, пожатие руки – и я живу, блаженствую… Скажи, что мне делать?

Она молчала.

– Вера!

Она медленно опомнилась от задумчивости, с которою слушала его, обернулась к нему, ласково, почти нежно взяла его за руку и грудным шепотом, с мольбой сказала:

– Уезжайте отсюда!

418

Он встал как раненый.

– Ты злая, Вера. Хорошо – так скажи имя?

– Имя? Какое? – с удивлением, совсем очнувшись, повторила она.

– И от кого письмо на синей бумаге? – прибавил он.

Она оглядела его насмешливо с ног до головы.

– Я никого не люблю, – сказала она громко, – я выдумала, так, от скуки…

– А письмо?

– От попадьи! – проговорила она с иронией.

– И больше ничего не скажешь?

– Скажу всё то же.

– Что?

– Уезжайте!

– Так не уеду же! – холодно сказал он.

Она продолжительно поглядела на него.

– Ваша воля: вы у себя! – отвечала она и с покорной иронией склонила голову. – А теперь, извините меня, мне хочется пораньше встать! – ласково, почти с улыбкой, прибавила она.

«Гонит!» – с горечью подумал он и не знал, что сказать, как вдруг кто-то взялся за ручку замка снаружи.

IX

– Кто там? – спросили оба.

Дверь отворилась, и показалось задумчивое лицо Василисы.

– Это я, – тихо сказала она, – вы здесь, Борис Павлович? Вас спрашивают, пожалуйте поскорей, людей в прихожей никого нет. Яков ко всенощной пошел, а Егорку за рыбой на Волгу послали… Я одна там с Пашуткой.

– Кто меня спрашивает?

– Жандарм от губернатора: просит губернатор пожаловать, если можно, теперь к нему, а если нельзя, так завтра пораньше: нужно, говорит, очень…

– Что такое там? – с удивлением сказал Райский, – ну, хорошо, скажи – буду…

– Пожалуйте поскорее, – упрашивала Василиса, – там еще вот этот гость пришел…

– Кто еще?

419

– Да вот… взлызастый такой…

– Какой «взлызастый»?

– Вот что, слышь, плетьми будут сечь… В зале расселся, ждет вас, а барыня с Марфой Васильевной еще не воротились из города…

– Что это, Василиса, ты не спросила, как его зовут!..

– Сказывал он, да забыла.

Райский и Вера с недоумением поглядели друг на друга.

– Черт знает! какой-нибудь гость из города – какая тоска!

– Нет, это вот этот, что ночевал пьяный у вас…

– Марк Волохов, что ли?

Вера сделала движение.

– Подите скорей – узнайте, зачем он? – сказала она.

– Чего ты испугалась? Ведь он не собака, не мертвец, не вор, а так, беспутный бродяга…

– Идите, идите, – торопила Вера, не слушая его. – Это любопытно…

– Скорее, Борис Павлыч, пожалуйте! – торопила и Василиса, – мы с Пашуткой заперлись от него на ключ.

– Это зачем?

– Боимся.

– Чего?

– Так, боимся. Я уж из окна вылезла на дворик и перелезла сюда. Как бы он там не стянул чего-нибудь!

Райский засмеялся и пошел с ней. Он отпустил жандарма, сказавши, что приедет через час, потом пошел к Марку и привел его в свою комнату.

– Что, ночевать пришли? – спросил он Волохова.

Он уж с ним говорил не иначе как иронически. Но на этот раз у Марка было озабоченное лицо. Однако когда принесли свечи и он взглянул на взволнованное лицо Райского, то засмеялся, по-своему, с холодной злостью.

– Ну вот, а я думал, что вы уж уехали! – сказал он насмешливо.

– Еще успею, – небрежно заметил Райский.

– Нет, уж теперь поздно: вон какие у вас глаза!

– А что глаза, ничего! – говорил Райский, глядясь в зеркало.

– И похудели: корь уж выступает.

420

– Полноте вздор говорить, – отвечал Райский, стараясь не глядеть на него, – скажите лучше, зачем вы пришли опять к ночи?

– Ведь я ночная птица: днем за мной уж очень ухаживают. Меньше позора на дом бабушки. Славная старуха – выгнала Тычкова!

Он опять вдруг сделался серьезен.

– Я к вам за делом, – сказал он.

– У вас дело? – заметил Райский, – это любопытно.

– Да, больше, нежели у вас. Вот видите: я был нынче в полиции, то есть не сам конечно, с визитом, частный пристав пригласил и даже подвез на паре серых лошадей.

– Это зачем: случилось что-нибудь?

– Пустяки: я тут кое-кому книги раздавал…

– Какие книги? Мои, что у Леонтья брали?

– И их, и другие еще – вот тут написано какие.

Он подал ему бумажку.

– Кому же вы раздавали?

– Всем, больше всего молодежи: из семинарии брали, из гимназии – учитель один…

– Разве у них нечего читать?

– Как нечего! Вон Козлов читает пятый год Саллюстия, Ксенофонта да Гомера с Горацием: один год с начала до конца, а другой от конца до начала – все прокисли было здесь… В гимназии плесень завелась.

– Разве новых книг нет у них?

– Есть: вон другой осел, словесник, угощает их то Карамзиным, то Пушкиным. Мозги-то у них у всех пресные…

– Так вы посолить захотели – чем же, посмотрим!

– Ох, как важно произнесли: «посмотрим!» Живой Нил Андреич!

Райский пробежал бумажку и уставил на Марка глаза.

– Ну что вы выпучили на меня глаза?

– Вы им давали эти книги?

– Да, а что?

Райский продолжал с изумлением глядеть на Марка.

– Эти книги молодым людям! – прошептал он.

– Да вы, кажется, в Бога веруете? – спросил Марк.

Райский всё глядел на него.

421

– Не были ли вы сегодня у всенощной? – спросил опять холодно Марк.

– А если был?

– Ну так немудрено, что вы можете влюбиться и плакать… Зачем же вы выгнали Тычкова: он тоже – верующий!

– Я не спрашиваю вас, веруете ли вы: если вы уж не уверовали в полкового командира в полку, в ректора в университете, а теперь отрицаете губернатора и полицию – такие очевидности, то где вам уверовать в Бога! – сказал Райский. – Обратимся к предмету вашего посещения: какое вы дело имеете до меня?

– Вот видите: один мальчишка, стряпчего сын, не понял чего-то по-французски в одной книге и показал матери, та отцу, а отец к прокурору. Тот слыхал имя автора и поднял бунт – донес губернатору. Мальчишка было заперся, его выпороли: он под розгой и сказал, что книгу взял у меня. Ну, меня сегодня к допросу…

– Что же вы?

– Что я? – сказал он, с улыбкой глядя на Райского. – Меня спросили, чьи книги, откуда я взял…

– Ну?

– Ну, я сказал, что… у вас: что одни вы привезли с собой, а другие я нашел в вашей библиотеке – вон Вольтера…

– Покорно благодарю: зачем же вы мне сделали эту честь?

– Потому что с тех пор, как вы вытолкали Тычкова, я считаю вас не совсем пропащим человеком.

– Вы бы прежде спросили, позволю ли я – и честно ли это?

– Я – без позволения. А честно ли это, или нет – об этом после. Что такое честность, по-вашему? – спросил он, нахмурившись.

– Об этом тоже – после, а только я не позволю этого.

– Это ни честно, ни нечестно, а полезно для меня…

– И вредно мне: славная логика!

– Вот я до логики-то и добираюсь, – сказал Марк, – только боюсь: не две ли логики у нас?..

– И не две ли честности? – прибавил Райский.

– Вам ничего не сделают: вы в милости у его превосходительства, – продолжал Марк, – да и притом не

422

высланы сюда на житье. А меня за это упекут куда-нибудь в третье место: в двух уж я был. Мне бы всё равно в другое время, а теперь… – задумчиво прибавил он, – мне бы хотелось остаться здесь… на неопределенное время…

– Ну-с? – холодно сказал Райский. – Еще что?

– Еще ничего. Я хотел только рассказать вам, что я сделал, и спросить, хотите взять на себя или нет?

– А если не хочу? И не хочу!

– Ну, нечего делать: скажу на Козлова. Он совсем заплесневел: пусть посидит на гауптвахте, а потом опять примется за греков…

– Нет, уж не примется, когда лишат места и куска хлеба.

– Пожалуй что и так… не логично! Так уж лучше скажите вы на себя.

– Во имя чего вы требуете от меня этой услуги? Что вы мне?