оказаться под такой грозой! Она была — Хозяйка, и ей
достаточно было произнести только — "Брысь! Не мешай ему,
бесстыжая!" — чтобы девица словно в несколько раз уменьшилась
в размерах, пискнула что-то виноватое и юркнула в толпу
испуганной мышкой. Тири снова отступила к своей стойке, но в
послегрозовом затишье Дик услышал за спиной произнесенное
вполголоса: "Э, а Хозяйка-то, видать, сама на певца глаз
положила!" И Дик почему-то не возмутился от болтовни, ему даже
захотелось предположить, что в этой нелепице что-то есть… Но
он вернулся к песням.
Как обычно, за песнями он потерял счет времени. В какой-то
момент зажглись свечи, а за окнами уже давно была непроглядная
темнота, и вдруг на певца лавиной навалилась усталость.
Сколько он прошел сегодня, или это было вчера? Когда он спал
прошлый раз, сколько и в каких условиях? Эти вопросы
неожиданно обрели значение, нахлынув вместе с непреодолимой
зевотой. Наконец он запнулся посреди хорошо знакомой песни,
пытаясь вспомнить, что же это он поет? На помощь пришла Тири.
— Ну все, пора и про совесть вспомнить, — сказала Хозяйка.
— человек прямо с дороги, измотался, а мы насели,
обрадовались… И то сказать, давно мы такого не слышали, но
ведь не последний же раз! Пускай соловушка наш отдохнет,
отоспится, а завтра приходите, мы его снова послушаем.
Правильно? Пойдем, менестрель, покажу твой приют…
Она взяла свечу и решительно направилась к лестнице, Дик
сонно поплелся следом, но быстрый темп ходьбы заставил его
проснуться. На крутой лестнице женщина подобрала юбку, и ее
стройные ноги замелькали прямо перед глазами Дика. При этом
Тири оставалась величественной; прекрасной, но холодной и
недосягаемой, как статуя. И все же Дик попытался смущенно
отвести глаза в сторону, но тут же запнулся и чуть не загремел
вниз по лестнице, и снова вернул взгляд к ступенькам,
мелькающим под проворными ногами. Лестница все не кончалась, и
Дик подумал, что они, наверное, по ошибке проскочили крышу и
шагают теперь среди низких серых облаков, все выше… и выше…
Он обнаружил, что заснул на ходу и все еще пытается
карабкаться по лестнице, уже находясь посреди небольшой
комнатки под самой крышей. Тири трясла его за плечо:
— Эй, проснись, потерпи еще немного! Вот здесь ты будешь
жить. Годится? Сейчас я тебе постелю, я быстро…
Дик осел на табурет у грубого столика, потряс головой,
отгоняя сон. Порыв ветра распахнул незапертую форточку, и
запах весны ворвался в комнату, побеждая сонную одурь.
В который раз за этот день успела смениться погода.
Ломившийся в окна ветер дул теперь с юга, и наваленный недавно
снег бурно таял. Здесь, под крышей, было слышно и журчание
водостоков, и торопливую капель, и какое-то бульканье, и в
этом шуме слух менестреля угадывал торжествующую музыку Весны.
"Каким я бываю самонадеянным, воображая, будто способен
повелевать своими слушателями! Мы все — только твои слушатели,
о Природа, именно ты — наша повелительница! Просто кто-то
имеет лучший слух, быстрее начинает подпевать, чтобы вести за
собой и остальных… Разреши мне и дальше петь твои песни, о
Природа, как самому верному из слушателей!"
— Ну вот и все, — сказала Хозяйка. — постель готова. Дик? Ты
еще не спишь?
— Я уже не сплю, — ответил он, и это было правдой.
— Тогда… Ты уж извини меня… Поговори со мной? Немного, а?
— Хорошо… О чем?
— Вот ты песни слагаешь, и получается, как по-писаному. А
как это у тебя выходит?
Трактирщица из захолустья задавала интересные и неожиданные
вопросы, и сон с Дика слетел окончательно. Он все пытался
понять, откуда взялась эта женщина, что занесло ее сюда? Но о
себе она говорила неохотно и уклончиво — мол, ничего
интересного… Зато выяснилось, что она тоже пытается что-то
писать, вернее — к ней приходят порой стихи и песни, а что с
ними делать — она не знает. "И вот сижу я у окна, гляжу -
дорога далека. А мне все кажется порой, что меня путь уводит
мой…"
Дик задумался. Конечно, эти неумелые строчки он бы и не
назвал стихами. Но как это объяснить, чтобы при этом не
сгубить слабые еще ростки творчества, не отбить охоту писать и
дальше, но — лучше?
— Ты знаешь, я бывал в тех краях, где алмазы добывают из
земли. Они тогда еще такие вроде бы неказистые! Нужен опытный
глаз и умелые руки гранильщика, чтобы серый камушек стал
восхитительным бриллиантом. Твои стихи пока нуждаются в
огранке, но в них достаточно огня, мыслей и чувств, чтобы
стоило над ними потрудиться. И не бойся — если это к тебе
приходит, значит — будет и дальше! Чем чаще косят траву, тем
сочнее она поднимается, не правда ли?
— Как ты хорошо говоришь! Расскажи еще что-нибудь, Дик!
Неожиданно для себя Найтингейл ощутил прилив откровенности.
Как смотрела на него грозная повелительница этого местечка! Ее
распахнутые по-детски глаза оказались вдруг голубыми и
бездонными, как весеннее небо, и хотелось без конца тонуть в
этих глазах. Пропало ощущение времени, только свечка убывала,
а разговор сплетался изысканным кружевом. И, не сомневаясь в
понимании, Дик начал вспоминать самые задушевные песни и
стихи, те, что — не для всех…
…Пускай — игра… как ни зови,
В ней достается нам по праву
Любовь — отрада… и — отрава…
…Но разве грех искать любви?
Дик взглянул на Тири и оторопел: ее голубые глаза тонули в
слезах, готовых уже вот-вот покатиться вниз.
— Что с тобой? Я… сказал что-то не то?
— Извини… Ты не виноват, все очень хорошо… Только…
Понимаешь, мне сейчас кажется, будто что-то очень хорошее,
светлое и прекрасное, проходит мимо меня… А я так и останусь
здесь, как… в трясине…
И она припала лицом к груди менестреля, уже не сдерживая
рыданий. Дик растерянно обнял ее плечи с желанием укрыть,
защитить ее от горя. Конечно, он понимал ее! Он сразу
почуствовал вопиющее несоответствие между этой личностью и
доставшимся ей местом. Как же здесь тесно должно быть этой
чуткой душе, этой щедрой и страстной натуре!
Дик боялся нарушить хрупкую близость понимания, самое
дорогое, что может быть у двоих людей. Но сердце подсказывало,
что надо делать; и Дик, поражаясь своей святотатственной
смелости, коснулся губами влажной от слез щеки, еще раз -
пониже, и — губы их встретились! Ее губы были сначала
покорными, потом — нежными, потом — страстными…
Все еще пугаясь собственной дерзости, Дик обнял Тири
откровеннее, чем следовало бы. Но услышал только: "А ты
смелый! Мне это нравится"…
А дальше был сон наяву, немая песня, молчаливая музыка
движений и затейливый танец тихих слов… Сколько ни пережил в
своей жизни вечный странник, но разве было, разве могло быть
что-то возвышеннее и прекраснее, чем это понимание с
полуслова, полувзгляда, полуприкосновения; полное слияние душ
и тел…
— Ну как ты узнал, что мне так лучше?
— Я же чувствую тебя, милая…
Он не просто чувствовал ее — был ею, ощущал ее всю, как
часть себя, а себя — как часть ее. Вдохновение — не
рассуждение! Дик уже давно отвык задумываться, что за танец
должны выплясывать его пальцы по ладам и струнам; он просто
знал, какой должна быть его музыка, и не задумываясь творил
эту музыку. И теперь он просто чувствовал, как им стать
музыкой, и так и было, и музыкой было каждое движение, и
музыкой был неудержимый стон наслаждения. И шквалы страсти, и
разливы нежности были великой симфонией Природы, которую они
