- Где было примирение, - молвил Стивен, - там прежде должен был быть разрыв.
- Это верно.
Лис Христов в грубых кожаных штанах, беглец, от облавы скрывавшийся в трухлявых дуплах. Не имеет подруги, в одиночку уходит от погони. Женщин, нежный пол, склонял он на свою сторону, блудниц вавилонских, судейских барынь, жен грубиянов-кабатчиков. Игра в гусей и лисицу. А в Нью-Плейс обрюзглое опозоренное существо, некогда столь миловидное, столь нежное, свежее как юное деревце, а ныне листья его опали все до единого, и страшится мрака могилы, и нет прощения.
- Это верно. Значит, вы полагаете...
Закрылась дверь за ушедшим.
Покой воцарился вдруг в укромной сводчатой келье, покой и тепло, располагающие к задумчивости.
Светильник весталки.
Тут он раздумывает о несбывшемся: о том, как бы жил Цезарь, если бы поверил прорицателю - о том, что бы могло быть - о возможностях возможного как такового - о неведомых вещах - о том, какое имя носил Ахилл, когда он жил среди женщин.
Вокруг меня мысли, заключенные в гробах, в саркофагах, набальзамированные словесными благовониями. Бог Тот, покровитель библиотек, увенчанный луной птицебог. И услышал я глас египетского первосвященника. _Книг груды глиняных в чертогах расписных_.
Они недвижны. А некогда кипели в умах людей. Недвижны: но все еще пожирает их смертный зуд: хныча, нашептывать мне на ухо свои басни, навязывать мне свою волю.
- Бесспорно, - философствовал Джон Эглинтон, - из всех великих людей он самый загадочный. Мы ничего не знаем о нем, знаем лишь, что он жил и страдал. Верней, даже этого не знаем. Другие нам ответят на вопрос. А все остальное покрыто мраком.
- Но ведь "Гамлет" - там столько личного, разве вы не находите? выступил мистер Супер. - Я хочу сказать, это же почти как дневник, понимаете, дневник его личной жизни. Я хочу сказать, меня вовсе не волнует, кто там, понимаете, преступник или кого убили...
Он положил девственно чистый блокнот на край стола, улыбкою заключив свой выпад. Его личный дневник в подлиннике. Ta an bad ar an tir. Taim imo shagart [Корабль причалил к берегу. Я жрец (фразы из начальных пособий по ирл. языку)]. А ты это посыпь английской солью, малютка Джон.
И глаголет малютка Джон Эглинтон:
- После того, что нам рассказывал Мэйлахи Маллиган, я мог ожидать парадоксов. Но должен предупредить: если вы хотите разрушить мое убеждение, что Шекспир это Гамлет, перед вами тяжелая задача.
Прошу немного терпения.
Стивен выдержал тяжелый взгляд скептика, ядовито посверкивающий из-под насупленных бровей. Василиск. E quando vede l'uomo l'attosca [и когда взглянет на человека, отравляет его (итал.)]. Мессир Брунетто, благодарю тебя за подходящее слово.
- Подобно тому, как мы - или то матерь Дана? - сказал Стивен, - без конца ткем и распускаем телесную нашу ткань, молекулы которой день и ночь снуют взад-вперед, - так и художник без конца ткет и распускает ткань собственного образа. И подобно тому, как родинка у меня на груди по сей день там же, справа, где и была при рождении, хотя все тело уж много раз пересоткано из новой ткани, - так в призраке неупокоившегося отца вновь оживает образ почившего сына. В минуты высшего воодушевления, когда, по словам Шелли, наш дух словно пламенеющий уголь, сливаются воедино тот, кем я был, и тот, кто я есмь, и тот, кем, возможно, мне предстоит быть. Итак, в будущем, которое сестра прошлого, я, может быть, снова увижу себя сидящим здесь, как сейчас, но только глазами того, кем я буду тогда.
Сие покушение на высокий стиль - не без помощи Драммонда из Хоторндена.
- Да-да, - раздался юный голос мистера Супера. - Мне Гамлет кажется совсем юным. Возможно, что горечь в нем - от отца, но уж сцены с Офелией несомненно, от сына.
Пальцем в небо. Он в моем отце. Я в его сыне.
- Вот родинка, которая исчезнет последней, - отозвался Стивен со смехом.
Джон Эглинтон сделал пренедовольную мину.
- Будь это знаком гения, - сказал он, - гении шли бы по дешевке в базарный день. Поздние пьесы Шекспира, которыми так восхищался Ренан, проникнуты иным духом.
- Духом примирения, - шепнул проникновенно квакер-библиотекарь.
- Не может быть примирения, - сказал Стивен, - если прежде него не было разрыва.
Уже говорил.
- Если вы хотите узнать, тени каких событий легли на жуткие времена "Короля Лира", "Отелло", "Гамлета", "Троила и Крессиды", - попробуйте разглядеть, когда же и как тени эти рассеиваются. Чем сердце смягчит человек, Истерзанный в бурях мира, Бывалый как сам Одиссей. Перикл, что был князем Тира?
Глава под красношапкой остроконечной, заушанная, слезоточивая.
- Младенец, девочка, у него на руках, Марина.
- Тяга софистов к окольным тропам апокрифов - величина постоянная, сделал открытие Джон Эглинтон. - Столбовые дороги скучны, однако они-то и ведут в город.
Старина Бэкон: уж весь заплесневел. Шекспир - грехи молодости Бэкона. Жонглеры цифрами и шифрами шагают по столбовым дорогам. Пытливые умы в великом поиске. Какой же город, почтенные мудрецы? Обряжены в имена: А.Э. - эон; Маги - Джон Эглинтон. Восточнее солнца, западнее луны: Tir na n-og [страна юности (ирл.)]. Парочка, оба в сапогах, с посохами.
Сколько миль до Дублина?
Трижды пять и пять.
Долго ли при свечке нам до него скакать?
- По мнению господина Брандеса, - заметил Стивен, - это первая из пьес заключительного периода.
- В самом деле? А что говорит мистер Сидней Ли, он же Симон Лазарь, как некоторые уверяют?
- Марина, - продолжал Стивен, - дитя бури. Миранда - чудо, Пердита потерянная. Что было потеряно, вернулось к нему: дитя его дочери. Перикл говорит: "Моя милая жена была похожа на эту девочку". Спрашивается, как человек полюбит дочь, если он не любил ее мать?
- Искусство быть дедушкой, - забормотал мистер Супер. - L'art d'etre grand...
- Для человека, у которого имеется эта диковина, гениальность, лишь его собственный образ служит мерилом всякого опыта, духовного и практического. Сходство такого рода тронет его. Но образы других мужей, ему родственных по крови, его оттолкнут. Он в них увидит только нелепые потуги природы предвосхитить или скопировать его самого.
Благосклонное чело квакера-библиотекаря осветилось розовою надеждой.
- Я надеюсь, мистер Дедал разовьет и дальше свою теорию на благо просвещения публики. И мы непременно должны упомянуть еще одного комментатора-ирландца - Джорджа Бернарда Шоу. Нельзя здесь не вспомнить и Фрэнка Харриса: у него блестящие статьи о Шекспире в "Сатердей ривью". Любопытно, что и он также настаивает на этом неудачном романе со смуглой леди сонетов. Счастливый соперник - Вильям Херберт, граф Пембрук. Но я убежден, что если даже поэт и оказался отвергнутым, это более гармонировало - как бы тут выразиться? - с нашими представлениями о том, чего не должно быть.
Довольный, он смолк, вытянув кротко к ним плешивую голову - гагачье яйцо, приз для победителя в споре.
Супружеская речь звучала бы у него суровым библейским слогом. Любишь ли мужа сего, Мириам? Данного тебе от Господа Твоего?
- И это не исключено, - отозвался Стивен. - У Гете есть одно изречение, которое мистер Маги любит цитировать. Остерегайся того, к чему ты стремишься в юности, ибо ты получишь это сполна в зрелые лета. Почему он посылает к известной buonaroba [здесь: модная красотка (итал.)], к той бухте, где все мужи бросали якорь, к фрейлине со скандальною славой еще в девичестве, какого-то мелкого лордишку, чтобы тот поухаживал вместо него? Ведь он уже сам был лордом в словесности, и успел стать отменным кавалером, и написал Ромео и Джульетту". Так почему же тогда? Вера в себя была подорвана прежде времени. Он начал с того, что был повержен на пшеничном поле (виноват, на ржаном), - и после этого он уже никогда не сможет чувствовать себя победителем и не узнает победы в бойкой игре, в которой веселье и смех - путь к постели. Напускное донжуанство его не спасет. Его отделали так, что не переделать. Кабаний клык его поразил туда, где кровью истекает любовь. Пусть даже строптивая и укрощена, ей всегда еще остается невидимое оружие женщины. Я чувствую за его словами, как плоть словно стрекалом толкает его к новой страсти, еще темней первой, затемняющей даже его понятия о самом себе. Похожая судьба и ожидает его и оба безумия совьются в единый вихрь.
