Спасение жизней. Я поднесла телефон к уху ещё раз: может, ослышалась? Квартира твоя — и тут же сменённые замки. Вот сколько стоило его «я не жадный». Я посмотрела на сонное лицо дочери. На ресничках дрожал свет фонарей. Она была всем, что у меня осталось. И я была всем, что у неё осталось.

— Да, — сказала я в трубку, хотя он уже повесил трубку. Руки дрожали так, что ключи выпали из замка зажигания и звякнули о пластик приборной панели.

Деньги. Карта заблокирована. Я вспомнила, как Ярослав всегда контролировал бюджет, называя это «заботой о будущем». Будущее наступило, и в нём не было места для меня. Родители в другом городе, далеко, и я не могу им позвонить. Не сейчас. Не с этим стыдом.

Мне нужно было место. Любое. Даже пол.

Служебный корпус. Коридор столовой. Здесь пахло жареной рыбой и хлоркой — специфический, удушливый запах больничной кухни. Я постучала в дверь поста медсестёр. Открыла та самая, подруга Ники, Лена.

— У нас нет мест для тех, кто не в графике, — она даже не стала проверять списки. Просто закрыла дверь перед моим носом. — Иди в гостиницу. Или к родителям.

На гостиницу денег сейчас не было. Родителям позвонить ещё не решилась. Я смотрела на закрытую Леной дверь: даже место для дежурного персонала нам отказались дать.

Я села на пол в углу коридора службы питания. От кафеля быстро занемели ноги, а Агата уже сидела у меня на коленях. Агата проснулась, потянула меня за рукав халата. — Мама, холодно, — прошептала она. — Терпи, солнышко. Мы тут ненадолго.

Обняла её и попросила не трогать грязный подол. Слёзы капали на дочь; пришлось спрятать лицо у её затылка. Я, врач-анестезиолог, сидела на полу больничной подсобки, потому что мой муж решил сделать из меня жертву ради своей новой семьи.

Через два часа ноги затекли так, что я не могла их вытянуть, не разбудив Агату. Дочь уснула у меня на коленях. Я перебирала последние наркозы: карты, назначения, пациенты. На утро назначена комиссия; если Ярослав готовил её заранее, жалобы тоже могли появиться не сегодня. Я старалась вспомнить, что именно он сможет предъявить.

В три часа ночи дверь подсобки тихо скрипнула.

Прижала дочь к себе, когда дверь открылась. В проходе оказался Владов, с маской под подбородком. Я разжала пальцы на плечике Агаты: от моего резкого движения она заворочалась.

Владов оглядел кушетку, наш угол, мои туфли. Я ждала вопроса: почему не дома? Нужно было опять объяснять про замки и карту, хотя одна мысль об этом утомляла. Он пока молчал.

Владов молча поставил на тумбочку пакет. Горячая каша для ребенка. Влажные салфетки. Чистые носки. Для меня.

Я попыталась встать, ноги не слушались. — Что вам нужно? — мой голос был хриплым, чужим.

Он отступил от кушетки и посмотрел на спящую дочь. Я придержала край халата, которым укрыла её: Агата не должна проснуться от нашего разговора.

— Она дышит ровно. Значит, жива. Ешь.

На его телефоне был акт о внеплановой проверке анестезиологической службы. Подписал Ярослав; дата стояла на следующий день. Я читала, придерживая голову дочери, и всё возвращалась глазами к подписи мужа.

— Утром комиссия по твоим наркозам, — Владов показал строку ниже. — Ярослав уже подписал, что ты профессионально непригодна. Хочет, чтобы ты ушла сама: после развода ему будет легче объяснить главврачу, почему ты мешаешь статистике отделения.

Я смотрела на экран в его руке. Владов прочёл акт раньше меня и пришёл сюда ночью, с едой. Значит, не поленился найти, куда нас вытеснили. От этого хотелось расплакаться сильнее, чем от обещанной комиссии; пришлось опустить лицо к спящей дочери.

— Зачем вы говорите мне это? — спросила я.

Владов посмотрел на Агату. Она спала, приоткрыв рот, не зная, о чём мы говорим. — Потому что руки у тебя не предательские, Самарина. Работаем.

Он развернулся и вышел, оставив дверь слегка приоткрытой.

На пакете осела влага от горячей каши. Я приоткрыла крышку, затем опять стала читать акт на память: какие пункты успела запомнить? Утром нужно поднять свои записи. Я ещё могла ответить по работе, если дадут отвечать именно о ней.

И вдруг, в конце коридора, за углом, откуда только что ушел Владов, раздался тихий смех. Знакомый. Веселый. Беззаботный.

Голос Ники.

Смех Ники доносился совсем близко. Я посмотрела на приоткрытую дверь: с той стороны была видна кушетка. Если она заглянет, то увидит нас сразу. У меня не осталось сил подняться и закрыть дверь; я крепче прижала Агату к себе.

Я медленно открыла пакет. Запах каши ударил в нос, заглушая запах хлорки и страха. Агата заворочалась во сне, положив голову мне на плечо. Теплая. Живая.

Вытерла лицо салфеткой, чтобы не капать слезами в кашу. Первая ложка обожгла язык. На третьей руки стали слушаться. Я остановилась, отложила остаток для Агаты: вдруг утром снова не получится ничего купить.

Утром придётся встать с этой кушетки и отвечать людям, которые видели меня на полу. Ярослав будет говорить об истерике. Можно плакать сейчас, пока дочь спит, но на комиссии я открою свои записи и назову назначения.

Поставила кашу для Агаты подальше от края. Вспомнила, как Владов сказал про мои руки. В других обстоятельствах обиделась бы на странную похвалу. Сейчас посмотрела на пальцы: держат ложку, могут перевернуть карту. Этого на утро хватит.

Нет. Не предательские. Опасные.

Я положила Агату на кушетку, укрыла своим халатом. Сама легла рядом, лицом к двери. Свет фар из окна падал на пол длинными полосами, как решетки тюрьмы. Кушетка была узкой; я подложила сумку к краю, чтобы Агата не скатилась во сне. Утром надо было найти нам комнату. И не опоздать на комиссию.

Ника смеялась где-то там, в темноте. Пусть смеется. Я натянула халат на босые ступни дочери. Пусть хотя бы её не разбудит.

Я закрыла глаза, но не уснула. Я считала часы до рассвета. Я мысленно перебирала вчерашние назначения: фамилия, препарат, время. Если меня будут спрашивать, отвечу по карте. В этом разговоре Ярославу не понадобится знать, плакала ли я ночью.

В тишине подсобки я услышала, как в кармане халата завибрировал телефон. Сообщение. От неизвестного номера. Текст короткий: «Не верь актам. Мониторы помнят всё.»

Отправитель: Т.В.

Проверила номер. Незнакомый, но инициалы в конце сообщения были его. Я перечитала «мониторы помнят всё» и впервые подумала о записи, а не о бумаге с подписью мужа.

Они будут ждать утра. А я буду готова.

Глава 3

До восьми я успела умыть Агату, накормить её оставшейся кашей и отвести к няне. Комиссию перенесли. Пришлось идти на работу и ждать вызова там, где уже видели вчерашний снимок.

В восемь вошла в ординаторскую. После стирки халат жёстко стоял на плечах, и мне чудилось, что все смотрят именно на него: вчера грязный, сегодня чистый — будто этого достаточно, чтобы всё исправить. Разговоры оборвались. Кто-то опустил лицо к журналу; двое продолжали смотреть, пока я не дошла до стола.

Даже Петя отставил кружку, не допив кофе.

В карте нужно было заполнить анализы. Я написала первое слово неровно, зачеркнула, ещё раз вывела «крови». Сейчас нельзя отдавать им даже такой повод: Самарина не справляется с простой записью. Придвинула лист ближе и продолжила.

За ночь снимок успел обойти весь госпиталь. По тому, как торопливо отворачивались коллеги, можно было понять: никто уже не ждал от меня обычного разговора о работе. Не поднимая головы от карты, дописала назначения. Что они обсуждали минуту назад, спрашивать не стала.

Ника прошла к моему шкафчику, не задержавшись у собственного. Халат на ней был новый, с ещё жёсткими сгибами рукавов. Я следила за её рукой: в шкафчике лежали рабочие блокноты и лекарства Агаты.

— Ой, Ева, привет! — она обращалась ко мне так, будто собиралась угостить чаем. — Мы тут решили немного перестроить пространство. Старшая медсестра сказала, что твои вещи занимают много места. Давай я помогу?