Вот и дошли. Дом одиннадцать. Такой же, как и прочие. Каменный, в два этажа. До революции принадлежал двоюродному деду Александра — купцу Бахвалову. Об этом извещала надпись на каменной балке над входом. Ну, если не «родовое имение», то, во всяком случае, не совсем чужое место. Всё — легче. Михаил почему-то спускается по лестнице вниз, в подвал. Оказывается, они с отцом живут здесь. Какие-то люди выходят в коридор. Михаил говорит, что вот, приехал брат из деревни — учиться, зовут Саша, будет теперь здесь жить. Соседи! Всего, вместе с Зиновьевыми, пять семей. Общая кухня, уборная.
Их «квартира» — № 3 — скорее походит на каземат: узкая длинная щель, тёмная, сырая, с маленьким грязным окном под потолком — мелькают ноги, стучат каблуки, грохочет по тротуару транспорт. В такой клетке «царские палачи» держали «борцов за освобождение рабочего класса», только железной двери и замка не хватает. Обстановка самая скудная. Стол, два стула, шкаф, железная кровать — отец и брат теснятся вдвоём. Ещё один, продуктовый, шкафчик вделан в нишу возле окна, под ним — сундук. Теперь это его спальное место — его личных полтора квадратных метра жилой площади в Москве. В двух шагах от Садового кольца.
Отца нет — где-то за городом на заработках. Михаил согрел чай, нарезал колбасы, хлеба и тоже ушёл до вечера. Хорошо было Гамсуну, путешественнику-иностранцу: «Я сижу здесь и чувствую себя, как дома, — благодушно восторгался он, увлекая за собой друга-читателя. — Я нахожу, что это самый уютный ресторан, какой мне когда-либо приходилось посещать. И вдруг ни с того ни с сего я встаю, иду к иконе, кланяюсь и крещусь, как это делали другие. Ни слуги, ни посетители не обращают ни малейшего внимания на это, и я не чувствую никакой неловкости и возвращаюсь на своё место. Меня всего заполняет чувство радости при мысли о том, что я нахожусь в этой великой стране, о которой я так много читал, и это чувство выражается в какой-то внутренней необузданности, которую я в это мгновение не стараюсь даже сдерживать. Я начинаю напевать, вовсе не желая кому-нибудь сделать неприятности этим, а просто потому, что это доставляет удовольствие мне самому». Напевать! Впору завыть от тоски. Он бы, пожалуй, тоже перекрестился — от ужаса, только у отца вместо иконы — на стене чёрный круг радиотарелки. Господи, что он тут забыл? Зачем он оставил Пахтино, мать, товарищей? В этой каменной дыре он долго не протянет. Хотелось бежать в ту же минуту. Но он остался. Смирил свой страх, обуздал малодушие. Стал взрослым.
Зиновьев — крестьянский сын. Мальчик, выросший в среде крестьянских ценностей, трудов и забот. Его ум сформировался в результате освоения крестьянского мира. В советской трактовке крестьянское сословие, в соответствии с марксистскими установками, подавалось как консервативное и малоразвитое, отсталое. Тому способствовало исторически сложившееся в России слабое развитие школ и грамотности на селе. Городские дети находились в этом плане в предпочтительном положении. Рабочие и ремесленники, получавшие специальное профессиональное образование, работавшие в условиях технического прогресса и постоянно обновлявшие свои профессиональные знания, выглядели по сравнению с крестьянами более развитыми. Однако на самом деле крестьянский мир сложнее пролетарского. Он требует от человека большего объёма знаний, готовности непрерывно осваивать и обрабатывать постоянно поступающую и обновляющуюся информацию.
Живущий в повседневном хозяйственном контакте с природой крестьянин общается с такими сложными, существующими автономно от него и по своим законам структурами, как поле, лес, воздушные массы, водоёмы (река, озеро, болото). Занятый в первую очередь земледелием и животноводством, крестьянин должен обладать технологиями переработки и консервации полученных продуктов, владеть навыками мелкого ремесленного труда. Всё это прививается и развивается с детства.
Крестьянин — охотник и рыболов. Он дружит с пространством. Приметлив и наблюдателен. Готов к неожиданностям, находчив. Знание звериных повадок, как и человеческой психологии, открывается ему вследствие жизненной необходимости быть всегда начеку. Он осторожен и несуетен.
Как и горожанин, крестьянин вовлечён в динамичную жизнь окружающего его социума — ближнего и государственного. Его историческое мышление формируется через предание и религиозное воспитание. Его метафизическое мироощущение носит более непосредственный и живой характер.
Крестьянский сын изначально приуготовлен к интенсивной мыслительной деятельности. Эта ментальная работа носит специфический характер. Она по своей структуре отличается от той, которую выполняет профессиональный интеллектуал. Форма её выражения носит практический, конкретный характер, часто облечена в образы и словесные формулы оперативного применения (пословицы и поговорки). Крестьянский ум серьёзен, конструктивен и критичен (ироничен). В процессе школьной обработки крестьянский ум получает колоссальное преимущество перед умом горожанина, чья жизнь более стандартизирована и упрощена разнообразными регламентами и схемами.
Крестьянин выражает недоверие городской среде, он видит её двойственность, преднамеренную усложнённость, чувствует её враждебность по отношению к себе. Его настораживает не внешнее оформление городской жизни (каменные дома, мощёные улицы, транспорт, разнообразные технические приспособления), а её внутренняя социальная организация, количественный масштаб участников процессов городской жизнедеятельности. В деревне все на виду: власть, трудящиеся, маргиналы. Деревенский социум умопостижим, он имеет персонифицированную историю, обеспеченную достоверными свидетельствами. Информационное пространство деревни открыто и обозримо.
В городе происходит усреднение личности, её социальная схематизация и унификация, что создаёт невозможные для деревенского обихода условия автономного существования индивидуума. Эта автономность порождает создание многочисленных и разнообразных социальных конструкций, содержание, структура и механизм функционирования которых ничем не регламентирован и никак не проявлен. Информация о них носит опытный и фрагментарный характер. Её отсутствие чревато многочисленными угрозами для личности. Обладание ею позволяет успешно ими пользоваться и противостоять им.
Одновременно личность в городе насильственно формализуется и документируется, попадает под контроль и регламентацию своего поведения, которому не может позитивно противостоять. Формы городского регулирования жизни образуют также многочисленные и разнообразные социальные конструкции, содержание, структура и механизм которых, в отличие от неформальных образований, декларативно структурированы и выявлены, но при этом информация о них, по сути своей публичная, на практике также носит фрагментарный и опытный характер.
Попадая в город, крестьянин робеет перед социальной стороной структуры города, он чувствует её силу и, с одной стороны, выстраивает свою систему обороны, а с другой — изыскивает возможности овладеть этой силой, привлечь её на свою сторону.
Крестьянин в городе всегда чувствует себя одиноким. Он по определению — единоличен. И по определению — личностен.
Степень индивидуализированности личности крестьянина в городе гораздо выше, чем представителей всех остальных сословий. И он всячески старается нарастить этот свой потенциал, приобщаясь к городскому знанию и практике. Оказавшийся в городе крестьянин в процессе адаптации не столько утрачивает свои изначальные качества, сколько прибавляет к ним новые, становясь в итоге более сильным и успешным, нежели коренной горожанин. Крестьянский сын, одарённый от природы талантом, в городе добивается выдающихся результатов.
При этом он сохраняет свою базовую оппозиционность по отношению к городу, считая город территорией войны, в противоположность деревне — территории мира.
Дождь закончился, во дворе затеялась детская жизнь. Соседский парнишка позвал играть. Новичка из деревни, как и следует, встретили смехом, дразнилками. Был он худосочен и на вид неопасен. Один задира, явно старше других и наглее, полез толкаться. Ответил, не думая. «Драка — вещь серьёзная» (так скажет годы спустя[8]). Нос разбил в кровь. От неожиданности и позора обидчик отступил, а к новичку прониклись симпатией и уважением.
