Всем строем своей диссертации Зиновьев утверждал необходимость организованности и свободы научного исследования.
Триумф «станковистов» длился недолго. Увы, академическая среда — это не поле боя. Противник приходит в себя очень быстро. Особенно если это такой матёрый волк, как сталинский идеологический работник с опытом административной работы. Да, диссертацию Зиновьева они приняли. Но, конечно, ни о какой работе на кафедре и речи быть не могло. Благо как будто специально для такого случая имелась установленная законом процедура — направление на работу. В Главном управлении преподавания общественных наук Министерства высшего образования СССР он получил удостоверение № 568, в соответствии с которым поступал «в распоряжение Института философии АН СССР для работы в должности научного сотрудника» [255].
7 октября ему выдали характеристику, подписанную деканом философского факультета В. С. Молодцовым и секретарём партбюро П. И. Никитиным. Ради того, чтобы от него избавиться, добрых слов не пожалели: «За время пребывания в аспирантуре философского факультета тов. Зиновьев упорно работал над овладением марксистско-ленинской теории, досрочно написал диссертацию на трудную и важную тему. Активно участвовал в общественной жизни коллектива факультета. Долгое время работал в редколлегии факультетской стенной газеты, работал также пропагандистом сети партийного просвещения. С порученными заданиями справлялся успешно»[256]. Через день получил в канцелярии справку о защите. Ещё через день отнёс всё это в отдел кадров Института философии, написал соответствующее заявление, заполнил личный листок по учёту кадров. Некоторое время ушло на согласование документов и поиск рабочей ставки. С 16 декабря Зиновьев был официально зачислен в штат на должность научно-технического сотрудника[257]. Проще говоря — «машинистки». Даже соответствующего слова в мужском роде нет! Машинист — водит паровозы. Печатник — печатает книги. Машинописчик? Так тихо, мирно, любезно, без скандала спустили его с неба на землю.
Лучом поднявшись к небу, он
Коснулся высоты заветной —
И снова пылью огнецветной
Ниспасть на землю осуждён[258].
Пусть радуется, что не под землю! И благодарит: попасть на работу в Институт философии мечтают многие. Могли бы в какую-нибудь тмутаракань отправить. И занимался бы там восхождением. Покорял бы Эльбрус в Карачаево-Черкесии или в Кабардино-Балкарии! Ха-ха. Или ещё лучше — Памир в Таджикистане! Да мало ли в Стране Советской мест! Логика везде нужна! А тут — Институт философии. В пяти минутах от Кремля!
Что верно, то верно. Не поспоришь.
(Помнили, должно быть, звонок Г. Ф. Александрова!)
Зато Грушину пришлось несладко. Работу он нашёл с трудом, получив предварительно 27 отказов! (Помогла, кстати, жена Зиновьева, которая работала в «Комсомольской правде» и привела туда Грушина). Диссертацию его трижды отклоняли. И приняли к рассмотрению только по протесту прокурора. И не в университетском совете, а в ВАКе. Защита Грушина станет последней совместной акцией «станковистов». Это всё произойдёт в 1957 году.
Щедровицкого же буквально «закопали»: запретили даже на факультете появляться. От аспирантуры отказали. До 1958 года работал школьным учителем. Защитился только в 1964-м.
Мамардашвили сильно трогать не стали. Аспирантуру он окончил. Поступил в редакцию журнала «Вопросы философии». Впрочем, защищался и он поздно, в 1961-м.
Вскоре, кстати, разобрались и с Ильенковым и Коровиковым. Их подвергли партийной проработке, отстранили от преподавания и вскоре уволили. Ильенков, правда, к тому времени работал уже и в Институте философии, так что с ним, глядя со стороны, поступили, как и с Зиновьевым, относительно мягко. А вот Коровиков оставил философию навсегда и стал журналистом-международником.
Бурный для философского факультета МГУ 1954 год закончился полной административной победой «стариков». Но историческая победа досталась «молодым». Кто сегодня не то что знает, просто вспоминает имена Молодцова, Черкесова, Алексеева, Никитина, Белецкого? Они всплывают лишь в связи — и только! — с именами Зиновьева, Ильенкова, Щедровицкого, Грушина, Мамардашвили. Suum cuique. Каждому своё.
Всегда склонный к самоиронии, не переносивший пафоса Зиновьев расскажет о событиях 1954 года в романе «В преддверии рая» в виде анекдота. В нём, как во всяком анекдоте, характерные детали событий и лиц предельно заострены, но сквозь гиперболу и гротеск проступают жёсткие черты реальности. Он никого не пожалел, потому что жизнь никого не жалеет. Но улыбка скрывает боль:
«Один весёлый пьяница студент университета, которого несколько раз собирались исключить за сомнительные высказывания, но проявили гуманизм, поскольку студент был участником войны и выходцем из крестьян, поклялся на спор, что он прочтёт „Капитал“ Маркса от корки до корки. Произошло это, естественно, после того, как студент осушил не менее пол-литра водки и плохо соображал, где он находится и с кем имеет дело. В трезвом виде он такую глупость не сделал бы ни за что, так как был парень неглупый. Очухавшись на другой день на квартире у Гэпэ и увидев перед носом три толстенных тома „Капитала“ и ещё несколько томов сочинений того же автора и его ближайшего друга и соратника Фридриха Энгельса, связанных с „Капиталом“ неразрывными узами, будущий основатель движения методологов впал в такое уныние, что его потом три дня не могли сыскать ни в одном вытрезвителе, отделении милиции, морге. Нашли его случайно в чужой квартире на кухне. Он спал на столе, полураздетый, подложив под голову грязную лохматую дворняжку. Осталось неизвестным, пропил ли он свою одежду сам или был раздет грабителями. Раздобыв Основателю кое-какое тряпьё, Гэпэ и другие ученики Основателя (а он к этому времени уже имел учеников, хотя ещё не имел учения) приволокли его прямо на некое заседание, на котором обсуждалась некая проблема. И с ходу вытолкнули Основателя на трибуну. Выругавшись довольно внятно матом, Основатель закатил совершенно невнятную речь, обнаружив блестящее знание „Капитала“ и всех прилегающих к нему сочинений всех авторов. С тех пор Основатель стал считаться самым тонким знатоком „Капитала“ в Стране. Пошёл слух, что он прочитал „Капитал“ от корки до корки по меньшей мере пять раз. Потом молва увеличила число прочтений до двенадцати. Сам же Основатель не раз в пьяном виде признавался своим собутыльникам, что он скорее сдохнет, чем будет тратить время на эту муть, что он сам такую ерунду может выдумать тоннами и километрами. Но ему не верили, ибо никто не был способен сам выдумать даже одной страницы из „Капитала“. И Основатель махнул на это дело рукой. Потом Он написал о „Капитале“ диссертацию, имевшую сенсационный успех, и книгу размером немногим менее самого „Капитала“. Но вовремя опомнился и покинул движение, зародившееся в связи с этим. А на том историческом заседании он произнёс фразу, положившую начало всему: суть дела в методологии! В философской среде, представляющей помойку идиотизма, невежества, злобности и пошлости, культивируемую в течение десятилетий, слово „методология“ произвело впечатление неизмеримо более сильное, чем взрыв атомной бомбы в небе над Хиросимой. Наступило гробовое молчание. Это гениально, сказал Гэпэ единомышленникам в ближайшем к университету кафе, где отпаивали Основателя. Надо бить в эту точку. Но надо это делать методично и организованно. Совершенно верно, сказал Основатель. Хотите, я расскажу вам по сему поводу одну любопытную историю? Но сначала… Вы меня правильно поняли, что свидетельствует о наличии у вас незаурядных способностей к развитию отечественной методологии в мировом масштабе. За методологию!»[259]
