Его одинокий труд отделяет его в течение большей части его жизни от дневного света и от людей. Он поэтому не становится тупо равнодушным к этим неземным проникновенным благам и сохраняет детскую душу; все открывается ему в своей обособленности и непосредственной пестрой таинственности. Природа не желает быть исключительным достоянием отдельного человека. Превращаясь в собственность, она становится зловредным ядом, прогоняющим покой, и рождает пагубное желание захватить все во власть собственника; желание его ведет за собой бесчисленные заботы и дикие страсти. Природа тайно подкапывает почву под ногами собственника и вскоре хоронит его в раскрывающейся бездне для того, чтобы переходить самой из рук в руки; таким образом она постепенно удовлетворяет свое желание принадлежать всем.

Бедный, скромный рудокоп, напротив того, спокойно работает в своем глубоком отшельничестве, вдали от мятежной суеты дня, воодушевленный только любознательностью и любовью к единению и миру. В своем одиночестве он вспоминает с искренней сердечностью о товарищах и о семье, и в нем все более укрепляется уверенность во взаимной друг для друга необходимости людей и в том, что все соединены кровными узами. Его труд научает его неутомимому терпению, не допуская, чтобы внимание рассеивалось в бесполезных мыслях. Ему приходится иметь дело с капризной, твердой, непреклонной силой, которую можно преодолеть только упорным трудолюбием и постоянной бдительностью. Но каким дивным цветом расцветает на этих страшных глубинах истинное доверие к небесному отцу, рука и забота которого открываются рудокопу ежедневно в самых несомненных знаках. Сколько раз я сидел в глубине рудника, благоговейно рассматривая при свете моей лампы простое распятие! И тогда только я вполне понял священный смысл этого таинственного изображения и проник в самый благородный тайник моего сердца, из которого мог потом черпать без конца.

Старик помолчал несколько времени и снова начал. - Я считаю, - сказал он, - истинно божественным того человека, который научил людей искусству рудокопов и указал в лоне скал на этот глубокий символ человеческой жизни. В одном месте жила пробивается мощно и ясно, но она бедная, а в другом утес втиснул ее в жалкое незаметное ущелье, и там обретается самая благородная руда. Другие жилы понижают ее благородство, пока к ней не проникнет родственная жила, бесконечно повышая ее достоинство. Часто жила раскалывается перед рудокопом на тысячу обломков. Но тот, у кого есть терпение, не устрашен, а спокойно продолжает свой путь; усердие его вознаграждается, открывая ему новые возможности. Часто ложный след сбивает его с правильного пути; но он вскоре видит свою ошибку и прорезывает путь поперек, пока снова не находит жилу. Рудокоп близко знакомится таким образом со всеми прихотями случая; но вместе с тем он убеждается, что усердие и постоянство - единственное средство справиться со случаем и добыть сокровища, упорно им скрываемые.

- У вас, наверное, нет недостатка в песнях, поднимающих дух, - сказал Гейнрих. - Мне кажется, что ваше ремесло должно вдохновлять к пению и что музыка должна быть желанной спутницей рудокопа.

- Это верно, - ответил старик. - Пение и игра на цитре постоянные спутники рудокопа и никто так не чувствует все очарование музыки, как он. Музыка и танцы - истинные радости рудокопов; они - точно веселая молитва; воспоминание о них и ожидание их облегчает тяжелый труд и сокращает долгое одиночество.

Если хотите, я сейчас пропою вам песню, которую много пели в моей молодости:

"Лишь тот земли властитель,

Кто в глубь ее проник,

В заветную обитель,

Где от сует отвык,

Кто понял скал строенье

И день свой трудовой

Проводит, полон рвенья,

В великой мастерской.

Он отдал ей все силы,

С ней связан сердцем он

И, как невестой милой,

Всегда ей восхищен.

Огонь не гаснет нежный,

Любовь всегда сильна.

Не знает он, прилежный,

Ни отдыха, ни сна.

Есть дивные преданья

О временах былых.

От милой, в назиданье,

Услышит он о них.

Святая древность веет

Вокруг его чела,

И вечный свет лелеет

Пещер ночная мгла.

И каждый шаг вскрывает

Глухие тайники,

Земля благословляет

Труды его руки.

Ему на помощь воды

Ручьи свои стремят,

И каменные своды

Сокровища таят.

Струями золотыми

Обогащен дворец,

Украшен дорогими

Алмазами венец.

Он королю приносит

Дневную дань труда,

Но многого не просит

И беден, как всегда.

Их золото раздавит,

Их сгубит алчный спор;

А он лишь вольность славит,

Владыка ясных гор".

Гейнриху песня чрезвычайно понравилась, и он попросил старика спеть еще одну. Старик охотно согласился и сказал: - Я знаю еще одну странную песню, происхождение которой неизвестно нам самим. Ее привез один странствующий рудокоп, приехавший издалека. Песня очень понравилась своей необычайностью. Она была темна и непонятна, как музыка, но именно этим она привлекла и занимала, как сон наяву:

"В далеком царстве замок есть,

Там день и ночь король проводит,

Чудесных слуг его не счесть;

Но сам он к свету не выходит.

Покои тайные свои

Хранит он стражей неприметной;

И только с кровли разноцветной

Струятся вечные ручьи.

Все, что в созвездиях сквозь тьму

Они увидят светлым взором,

Рассказывают все ему,

И нет конца их разговорам.

Он моется в них вновь и вновь,

В них члены нежные купает,

И все лучи их отражает

Его сияющая кровь.

Тот замок был в пучине скрыт,

С тех пор прошло столетий много,

Он вниз ушел, но все стоит,

Лишь ввысь отрезана дорога.

И цепью окружил стальной

Всех подданных король могучий,

И веют, как знамена, тучи

Там, над скалистой вышиной.

У крепко запертых ворот

Столпились подданные вместе,

Здесь каждый короля поет,

Их песни полны сладкой лести.

Они довольны и горды,

Они не знают, что в неволе;

Они не просят лучшей доли,

Не чувствуют ни в чем нужды.

И лишь немногие хитрей.

Им царского не нужно дара;

Их замысел - скорей, скорей

Зарыть навеки замок старый.

Оковы тайны вековой

Падут, когда над темной бездной

Вдруг загорится луч небесный,

Блеснет свободы день живой.

Тому, кто смел, силен и прям,

Скала и пропасти не страшны;

Доверясь сердцу и рукам,

Он ищет короля, отважный.

Зовет его из тайных зал,

Воюет с духом, духом полный,

И необузданные волны

Текут, куда он приказал.

Но вот, чем ближе вышина,

Чем дальше от пещер холодных,

Тем боле власть усмирена,

И все растет число свободных.

Оковы упадут - и вот,

Ворвется в замок вал суровый

И на зеленых крыльях снова

Нас милой родине вернет".

Когда старик кончил, Гейнриху показалось, точно он уже где-то слышал эту песню. Он попросил повторить ее и записал себе ее на память. После того старик вышел, и купцы заговорили с другими гостями о прибыльности горного дела и о трудностях его.

Один сказал: - Старик, наверное, не напрасно сюда явился. Он сегодня карабкался по холмам и, наверное, напал на хорошие приметы. Спросим его, когда он снова войдет, - Знаете, - сказал другой, - его можно было бы попросить, чтобы он поискал источник для нашей деревни. Вода от нас далека, и было бы очень приятно иметь хороший колодезь. - Мне пришло в голову, сказал третий, - спросить его, не возьмет ли он с собой одного из моих сыновей, который все таскает домой камни. Он, наверное, мог бы сделаться хорошим рудокопом. Старик, кажется, человек хороший и мог бы сделать из моего сына толкового человека. - Купцы говорили также о том, что можно бы через рудокопа войти в сношения с Богемией и приобретать там металлы по хорошей цене. Старик снова вошел в комнату, и всем захотелось извлечь пользу из знакомства с ним. Он заговорил первый: - Как душно и жутко здесь в комнате, - сказал он. - Месяц ярко светит, и мне бы очень хотелось еще прогуляться. Я видел здесь днем поблизости несколько замечательных пещер. Быть может, кто-нибудь из вас решится пойти со мной? И если мы запасемся светильниками, то без всякого затруднения можем осмотреть пещеры.