– Разумеется, в курсе. Знаю каждое слово, сказанное тобой Аттикусу, а на Генри ты орала так, что мне дома было слышно.

Вот же старый мерзавец, подумала она, он следил за мной в городе.

– Ты подслушивал?

– Да нет, конечно. Ты в состоянии сейчас это обсуждать?

Обсуждать?

– Да, наверное. Если ты будешь говорить прямо и по делу. Епископа Коленсо я сейчас не вынесу.

Доктор Финч, уютно устроившись на диване, чуть подался к ней.

– Я буду говорить без обиняков, деточка. И знаешь, почему? Потому что теперь могу.

– Что? Потому что можешь?

– Да. Могу. Вспомни, Джин-Луиза, что было вчера, вспомни кофейную церемонию утром, вспомни сегодняшний день…

– Откуда ты знаешь, что было утром?

– Ты разве не слышала о таком изобретении как телефон? Сандра с готовностью ответила на несколько резонных вопросов. Ты оповестила о своих воззрениях всю округу. И днем я пытался окольными путями помочь тебе, объяснить тебе… немного смягчить…

– Что смягчить, дядя Джек?

– Соприкосновение с реальным миром.

Он опять пососал виски, и Джин-Луиза увидела, как сверкнули его острые карие глаза. Вот это постоянно упускаешь из виду, подумала она. Он так умело сбивает тебя с толку, что ты не замечаешь, как пристально он за тобой наблюдает. Да, он не вполне нормальный, конечно, но хитер как лис… и знает больше, чем все лисы вместе взятые… Боже, я, кажется, совсем пьяная…

– Вглядись, – говорил меж тем доктор Финч. – Ну что? Все как было?

Она вгляделась. Да, все как было. Каждое слово. Но что-то изменилось. Она поразмыслила.

– Дядя Джек, – наконец сказала она, – все осталось. Это случилось. Это произошло. Но, понимаешь, почему-то теперь это не так невыносимо. Это… это можно пережить.

Она говорила правду. Она не перенеслась в прошлое, которое все сглаживает и всё со всем примиряет. Нет, сегодня по-прежнему сегодня, и она изумленно глядела на дядюшку.

– Слава Богу, – тихо сказал тот. – А знаешь, моя дорогая, почему можно пережить?

– Понятия не имею. Я довольствуюсь тем, что есть. Не хочу допытываться, почему это так. И спрашивать ни о чем не хочу.

Она чувствовала на себе его взгляд и склонила голову к плечу. Но доверять ему нельзя – если он опять заведет про Макворта Прейда, она еще до заката будет на станции.

– Ты и сама в конце концов сообразишь, – слышала она его голос. – Но позволь мне ускорить процесс. У тебя был трудный день. А перенести все это можно потому, что ты, Джин-Луиза, обрела самое себя.

Ага, значит, Макворта Прейда отставили, взялись за меня.

Доктор Финч вытянул ноги:

– Дело, надо сказать, непростое. И мне бы не хотелось, чтобы ты по моей вине совершила скучную ошибку и принялась гордиться своими комплексами. Ты бы изводила нас до скончания века – нашего века, разумеется, – так что давай-ка воздержимся. Каждый человек – остров, Джин-Луиза, каждый человек – сам сторож своей совести. Коллективной совести не существует.

О, это что-то новенькое. Но пусть говорит, все равно он непременно уж как-нибудь да вырулит в свой девятнадцатый век.

– …а вы, мисс, наделенная от рождения собственной совестью, на каком-то отрезке жизненного пути натянули ее на совесть отцовскую. Ты росла и выросла, совершенно нечувствительно отождествляя своего отца с Богом. Ты никогда не видела в нем просто человека, у которого человеческое сердце и человеческие слабости – я признаю, с Аттикусом это и вправду нелегко: он почти не совершает ошибок, но «почти» не значит «совсем», он ошибается, как и всякий из нас. И ты была эмоционально ущербна, потому что во всем полагалась на него, у него получая ответы на все вопросы, полагая, будто на любой вопрос ответила бы точно так же.

Джин-Луиза слушала доносившийся с дивана голос.

– И когда ты увидела, как он совершает то, что вопиюще противоречит его – твоей – совести, ты в буквальном смысле не смогла это вынести. Тебе стало плохо физически. Жизнь для тебя стала адом на земле. Ты должна была убить себя – или он должен был тебя убить, – чтобы началось самостоятельное, независимое от него бытие.

Убить себя. Убить его. Убить его, чтобы жить…

– Ты говоришь так, словно давно все это знал. Ты…

– А я и знал. И я знал, и твой отец. Мы иногда с ним гадали, когда же твоя совесть расстанется с его совестью и из-за чего. – Доктор Финч улыбнулся. – Теперь мы знаем. И слава Богу, что я оказался рядом, когда начались ваши дебаты. Потому что Аттикус не смог бы поговорить с тобой так, как говорю я.

– Почему?

– Ты бы не стала его слушать. Ты бы не смогла его слушать. Наши боги от нас далеки, Джин-Луиза. Им негоже нисходить к нам и до нас.

– И потому он не дал мне отпор? И даже не попытался защититься?

– Он хотел, чтобы ты одного за другим разбила своих идолов. Он позволил тебе низвести его до человека.

А я вот тебя люблю. Дело твое. Схлестнувшись в споре с другом, она бы находила разящие доводы, допустила бы обмен мнениями, бескомпромиссную сшибку взглядов, но с отцом хотела только уничтожить его. Разорвать в клочья, растерзать, истребить. Чайльд-Роланд к Темной Башне пришел.

– Ты меня понимаешь, Джин-Луиза?

– Понимаю, дядя Джек.

Доктор Финч заложил ногу за ногу, а руки сунул в карманы.

– Большая отвага нужна была тебе, когда ты перестала убегать, Джин-Луиза, и обернулась.

– Прости?

– Не та отвага, которая нужна солдату, идущему по ничейной земле. Там он отважен, потому что этого требует долг. А здесь – как бы это сказать… здесь – скорее воля к жизни, инстинкт самосохранения. Иногда, чтобы выжить, надо чуточку убить, а не убьешь… вот женщины в таких случаях плачут ночами напролет, изводя своих матерей.

– Что значит «когда я перестала убегать»?

– Знаешь, – усмехнулся доктор Финч, – ты очень похожа на своего отца. Я пытался тебе объяснить и сожалею, что избрал тактику, которой позавидовал бы даже Джордж Вашингтон Хилл^[66] в лучшие свои годы… Так вот, ты очень похожа на Аттикуса с той лишь разницей, что ты – фанатик, а он – нет.

– Что-что?

Доктор Финч куснул верхнюю губу.

– Угу. То, что слышишь. Фанатик. Ну, не очень крупный… так, среднего калибра, размером примерно с репку.

Джин-Луиза поднялась, подошла к книжным шкафам. Вытянула словарь, полистала:

– «Фанатик. Существительное. Человек, категорично, упорно и нетерпимо приверженный своей религии, партии, вере или убеждениям». Прошу вас объясниться, сэр.

– Я всего лишь хотел ответить на твой вопрос про «убегала». Давай разберем это определение. Как поступает фанатик при встрече с тем, кто ему противоречит? Он не уступает. Он остается тверд. Он даже не пытается выслушать оппонента – он сразу кидается на него. Вот и ты, вывернутая наизнанку проблемой даже не отцов, а праотцев и детей, убегаешь. Просто-таки улепетываешь… Наверняка за те дни, что живешь дома, ты слыхала чрезвычайно оскорбительные вещи, но вместо того, чтобы очертя голову кинуться в атаку, ты пускаешься в бегство. Приговаривая, по сути: «Мне не нравится, как живут эти люди, я не стану терять на них время». А ты бы лучше выкроила для них время, деточка, ибо иначе ты никогда не повзрослеешь. В шестьдесят останешься такой же, как сейчас, а тогда будешь уже клинический случай, а не моя племянница. Ты вообще отнюдь не склонна пускать чужие идеи в сознание, сколь бы глупыми они тебе ни казались.

Доктор Финч сцепил руки в замок и закинул их за голову:

– Пойми, деточка, люди могут не соглашаться с ку-клукс-клановцами, но даже не пытаются воспрепятствовать тому, чтобы те напяливали свои простыни и выставляли себя на всеобщее посмешище.

Зачем вы пустили мистера О'Хэнлона? Он изъявил желание. Боже мой, что я натворила?

– Но они избивают людей на улицах.

– Это другое дело – и вот этого ты тоже не учла. Ты сильно хватила через край, рассуждая о деспотизме, Гитлере, кольцехвостых гадинах… да, кстати, откуда ты их выкопала? Напомнило мне студеную зимнюю ночь, охоту на опоссумов…