Оставшись совершенно невозмутим пред лицом измены, совершенной Гербертом Джемсоном, благо ее не заметил, мистер Скотт поднялся со своего места и взошел на амвон с Библией в руках. Открыл ее и сказал:

– Разберем сегодня шестой стих двадцать первой главы Книги пророка Исайи:

Ибо так сказал мне Господь:

Пойди, поставь сторожа; пусть он сказывает,

что увидит.

Джин-Луиза честно попыталась вникнуть, что же увидел сторож мистера Скотта, но изумление, обуявшее ее вопреки всем усилиям его подавить, переросло в досаду и даже негодование, и она лишь сверлила взглядом Герберта Джемсона. Да как он посмел изменить мелодию? Он что, решил вести их назад, в лоно всеобщей Матери-Церкви? Прислушайся Джин-Луиза к гласу разума, к доводам рассудка, она поняла бы, что регент был методистом цельнокроеным – в богословии разбирался крайне слабо, зато был мастак по части добрых дел.

Отпели славословие, сейчас воскурят ладаном – «ортодоксия – моя девка…»^[28] Кто это сказал? Один из любимых епископов дяди Джека или он сам? Она повела глазами вбок, увидела четкий очерк дядиного профиля. Похоже, гневается.

Мистер Скотт все бубнил… Христианин может освободиться от разочарований нынешней жизни посредством… каждую среду приходить на Семейный Вечер и приносить с собою сотейник… пребывайте в мире ныне и присно, аминь.

Пресвитер благословил паству и направился к двери. Джин-Луиза кинулась наперерез Герберту, который замешкался, пока закрывал окна, однако доктор Финч оказался проворней.

– …не стоило бы так исполнять славословие, Герберт, – начал он еще на ходу. – Мы все же методисты, Д. В.

– Я тут ни при чем, доктор Финч. – Герберт замахал руками, словно отбиваясь от нападения. – Как научили в лагере Чарльза Уэсли, так и поем.

– Вы же не смиритесь с этим безропотно? Кто вас научил? – Доктор Финч так втянул нижнюю губу, что она сделалась почти невидимой, а потом с хлопком выпятил.

– Инструктор. Объяснял нам, что плохо в церковной музыке Юга. Сам он из Нью-Джерси.

– Объяснял, что плохо?

– Именно так.

– И что же, по его мнению, в ней плохо?

– Он говорил, что в нашей манере не гимны исполнять, а «Сунь хоботок под этот сток, вести благой вкуси чуток». Еще сказал, что церковное право должно запретить Фанни Кросби^[29], а исполнять «Твердыню вечную»^[30] – мерзость перед Господом.

– Да неужели?

– Сказал, что славословие надо исполнять энергичнее.

– Энергичнее? Это как?

– Вот как сегодня.

Доктор Финч опустился на скамью в первом ряду. Закинул руку на спинку и задумчиво пошевелил пальцами. Потом взглянул на Герберта.

– По всей видимости, – сказал он, – по всей видимости, нашим братьям-северянам мало той бурной деятельности, которую развил Верховный суд. Теперь они вздумали переделывать наши гимны.

– Еще он сказал, что надо избавиться от южных гимнов и выучить новые. Мне не понравилось – у тех, что ему по душе, даже мелодии нет.

«Ха!» доктора Финча прозвучало еще саркастичней, чем обычно, – явный признак того, что выдержка ему изменяет. Но все же он сумел произнести:

– Южные гимны, вы сказали, Герберт? Южные гимны?

Потом положил руки на колени и выпрямился.

– Ну хорошо, Герберт, – сказал он. – Давайте-ка сядем в этом святилище и спокойно разберемся. Ваш наставник, я вижу, хочет, чтобы мы исполняли «Славословие» в точности как англикане, а потом сам же себе противоречит – совершенно противоречит себе, – предлагая выкинуть «Пребудь со мной»? Так?

– Так.

– Перетак!

– Что? Простите, сэр?

– А «Когда я поднимаю взор на крест, где Божий Сын страдал»?

– И его тоже. Он составил целый список.

– Да что вы говорите?! Список? Я полагаю, «Вперед, солдаты Христа»^[31] там имеется?

– Во первых строках.

– Еще бы… – сказал доктор Финч. – Лайт, Айзек Уоттс, Сабина Баринг-Гулд.

Последнее слово он выговорил, как принято в округе Мейкомб: расчленив на слоги и нараспев протянув «а» и «и».

– Все как один англичане. Англичане, Герберт, истые, чистые и неподдельные. Их, значит, выкинуть, но при этом «Славословие» петь, как принято в Вестминстерском аббатстве? Так… Теперь послушайте, что я вам скажу…

Джин-Луиза смотрела то на Герберта, который согласно кивал, то на дядюшку, который выглядел сейчас как Теобальд Понтифекс^[32].

– …этот ваш инструктор – самый распоследний сноб.

– Он… как бы это сказать, сэр… из тех, кого в школе дразнят «гогочками».

– Ну еще бы. И вы что же – намерены следовать его инструкциям?

– Боже упаси, – сказал Герберт. – Хотел просто разок попробовать, удостовериться в том, о чем и так догадывался. Община это никогда не выучит. Да и потом, мне нравятся старые.

– Разделяю ваш вкус, – сказал доктор Финч, встал и подставил племяннице согнутую крендельком руку. – Мы встретимся с вами в следующее воскресенье, в это самое время, и если я увижу, что церковь не вернулась на землю, спрошу с вас лично.

По выражению его глаз Герберт понял, что это шутка. И засмеялся:

– Не беспокойтесь, сэр.

Доктор Финч повел Джин-Луизу к машине, где дожидались Аттикус и Александра.

– Подвезти тебя?

– Нет, конечно. – Доктор Финч имел обыкновение каждое воскресенье ходить в церковь и обратно пешком, невзирая, как он говорил, на ураганы, палящий зной или трескучий мороз.

Когда он уже шагнул прочь, Джин-Луиза окликнула:

– Дядя Джек, что такое «Д. В.»?

Доктор Финч со вздохом вскинул брови, обозначив на лице любимое выражение «Боже-до-чего-же-невежественны-нынешние-барышни», и ответил:

– Сокращение от Deo volente, что по-латыни значит «если на то Божья воля». Испытанная католическая формула.

8

В сырое воскресенье, ровно в 2.28 пополудни Джин-Луиза уподобилась личинке муравьиного льва, которую жестокий шалун вытащил из норки и бросил на солнцепек – ее тоже извлекли из уютного и покойного мира и оставили в одиночку защищать свой чувствительный кожный покров. Этому предшествовали следующие обстоятельства.

После обеда, за которым она угощала домашних дядюшкиными суждениями о тонкостях исполнения гимнов, Аттикус с воскресной газетой уселся в своем углу в гостиной, а Джин-Луиза предвкушала, как славно будет вечером в обществе доктора Финча пить самый крепкий в Мейкомбе кофе и есть кексы.

Позвонили в дверь. Она услышала, как Аттикус сказал: «Заходи!», а потом голос Генри ответил: «Готовы, мистер Финч?»

Она отшвырнула посудное полотенце, но еще не успела выйти из кухни, как Генри просунул голову в дверь и сказал:

– Привет.

И без малейшего промедления был тетушкой пригвожден:

– Генри Клинтон, тебе должно быть стыдно!

Генри включил на полную мощь свое сокрушительное обаяние, однако тетушка признаков растроганности не выказала.

– Ну, мисс Александра, – сказал он. – Вы же не можете долго на нас сердиться, даже если б и хотели…

– На этот раз я смогла эту историю замять – удастся ли в следующий?

– Поверьте, мисс Александра, мы это очень ценим. – И повернулся к Джин-Луизе: – В семь тридцать сегодня. И никаких пристаней. Мы пойдем шоу смотреть.

– Ладно. А сейчас вы с Атгикусом куда?

– В суд. Собрание.

– В воскресенье?

– Ага.

– Это правильно. Я забыла, что в наших краях политиканствуют по выходным.

Аттикус из гостиной позвал Генри, и тот сказал:

– Ну, пока, детка, до вечера.

Джин-Луиза вместе с ним вышла в гостиную, а когда за Аттикусом и Генри захлопнулась дверь, подошла к отцовскому креслу и стала подбирать разбросанные на полу газеты. Собрала, рассортировала и положила аккуратной кипой на диван. Потом решила навести порядок и на столике и, укладывая книги в стопку, заметила брошюрку размером с конверт для документов.