Она смотрела на отца, но это не был вопрос. Это был ответ на все ее надежды, на все ее желания. И звон стекла, это вовсе не окна, которые она разбила своими руками. Это мечты и надежды. Но только так можно избавиться от страхов и одиночества. Только так можно выйти из той черной комнаты, из которой, казалось, нет выхода. Выйти и притвориться, что все нормально, что ничего не случилось. Жить в мире неестественных красок, зная, что где-то внутри навсегда остался черно-белый образ. Ее собственный образ. Образ, неприемлемый для окружающего мира. Образ, с которым нужно постоянно бороться, забивая его все глубже и глубже в себя. Быть решительной, быть властной, быть сильной и умной, как отец.

Но иногда черно-белый образ поднимается из глубин, и в те моменты Джессика чувствует себя подавленной и размытой, как в те дни, когда она находилась между отцом и матерью. Чувствует себя черно-белой фотографией, на которой и лицо-то разобрать сложно. Фотографией, до которой никому нет дела. И Джессика ненавидит такие дни, бежит от них, борется с ними, как только может. Год за годом. А потом появляется Делия и все меняется.

Джесс растерянна и сбита с толку. Но страха нет. Даже злость отца не вызывает прежнего трепета. Впервые в жизни она чувствует себя целой, чувствует, что образ внутри и образ снаружи слились воедино. Она больше не яркая до отвращения и не бесцветная. Она та, кто она есть. И слова отца ничего не значат. Это ее решение. Ее отчаяние и ее радость, ее стыд и ее гордость, ее страх и ее смелость.

Она скрывает беременность так долго, как только может. Затем отстаивает свое право стать матерью. С трудом понимает, что это значит, но отстаивает.

– Если хочешь кого-то винить в этом, то вини себя, – говорит она отцу.

Он не понимает, не хочет понимать. Она его Джесс. Маленькая, глупая Джесс, которая должна была навсегда остаться ребенком. Но Джесс предала его, опозорила. Джесс отвернулась от него так же, как отвернулась от него ее мать. Джесс стала такой, как мать. Возможно, даже хуже. Но Джесс плевать.

Она живет, наслаждаясь внезапным единством, внезапной целостностью. Она расцветает, распускается, словно цветок, который впервые узнал, что такое солнце, впервые выбрался на свет из вечного мрака, вечной тени – тени своего отца. И вместе с ней распускается Делия. Сначала внутри ее тела, затем на ее руках. Имя рождается спонтанно. Впрочем, как и все остальные поступки, начиная с момента рождения. Мир сходит с ума, рушится, несется куда-то прочь, но Джесс и не пытается его догнать, не пытается склеить его осколки.

– Хочешь, чтобы я уехала? – спрашивает она отца.

Он молчит, молчит с того самого момента, как она принесла в его дом Делию.

– Хорошо, я уеду, – говорит Джесс. – Но только не потому, что ты этого хочешь. Нет. Я сама больше не хочу здесь оставаться. Здесь душно! В этом доме, рядом с тобой!

Отец по-прежнему молчит. Лишь два дня спустя присылает Фишборна и через него называет на выбор пару городов, куда может отправиться Джессика.

– Европа?! – спрашивает она Фишборна, видит, как он кивает, кривится. – Ненавижу Европу! – Джесс представляет карту, представляет на ней предложенные отцом города. – И почему так близко, черт возьми?! Разве нельзя найти какую-нибудь еще более глубокую дыру?!

– Можешь не кричать на меня, это все равно не моя идея.

– А я буду кричать!

– Зря. Я все равно не стану говорить об этом твоему отцу.

– Вот как? – Джесс еще изображает гнев, но котел злости давно остыл. – Хочешь посмотреть Делию? – предлагает она.

Они стоят у колыбели.

– Знаешь, а отцом мог быть и ты, – говорит Джесс, сама не зная зачем.

– Нет. Не мог, – говорит Фишборн.

– Не мог, – соглашается Джессика. – Тогда не мог.

Она берет Делию на руки. Ребенок не хочет есть, но Джессика чувствует, что просто обязана накормить его на глазах у Фишборна.

– Он вернется к отцу, – думает Джесс. – Отец спросит, что я делала. Барт скажет, что кормила его внука.

– Я, пожалуй, пойду, – говорит Фишборн.

– А как же моя поездка на край света? – спрашивает Джесс, еще больше оголяя грудь. – Я думала, ты мне поможешь сделать выбор.

– Тебе нужно, чтобы я рассказал твоему отцу, что видел, как ты кормишь ребенка.

– Может быть, но уехать мне ведь все равно придется.

– Я назвал тебе города. Выбирай.

– Мне не нравится ни один из них, – Джессика улыбается. – Помоги мне выбрать что-нибудь другое.

– Ты уезжаешь, не я.

– А ты поставь себя на мое место. Куда бы ты поехал?

– Домой. В Бостон.

– Думаю, на Бостон мой отец не согласится.

– Ты правильно думаешь, – Фишборн улыбается в ответ.

Джессика укладывает Делию спать и просит Фишборна принести карту.

– Ты знаешь, где взять карту.

Он уходит, осторожно прикрыв за собой дверь.

– Все боятся моего отца, – бормочет Джессика Делии вместо колыбельной. – Все, кроме нас с тобой, верно?

До поздней ночи она сидит за компьютером, пытаясь выбрать для себя новый дом. Страха нет. Нет и обиды. Лишь волнительное чувство свободы.

– Ты уверена, что не хочешь полететь в Европу? – спрашивает уже в самолете Фишборн, которого отец послал проследить, как устроится его нерадивая дочь. – Мы все еще можем обменять билеты и…

– Я же сказала, что не хочу в Европу! – начинает злиться Джессика, привлекая к себе внимание пассажиров.

– Не нужно отказываться только потому, что это предложил твой отец.

– А кто сказал, что я делаю это ему назло?! Ты сам бы поехал в Австрию?

– Нет.

– А в Швейцарию?

– Там холодно.

– Именно! К тому же я не знаю их языка.

– Не думаю, что для тебя это проблема.

– Поначалу будет проблемой! Да и вряд ли я смогу найти там работу.

– А на этом богом забытом острове сможешь, да?!

– Смогу. К тому же там не будет проблемы с языком.

– Да ты за день сможешь обойти остров вдоль и поперек, – Фишборн уже не спорит. Он улыбается.

– Смогу, – соглашается с ним Джесс и улыбается в ответ.

– Ты очень странная. Ты знаешь это?

– Я знаю, что если мы не поторопимся, то опоздаем на посадку. – Она смотрит на колыбель, в которой спит Делия, на чемоданы. – Возьмешь вещи или ребенка?

– Лучше вещи.

– Я так и думала, – Джессика смеется и говорит Фишборну, что он начинает нравиться ей все больше. Эти слова ничего не значат. Тогда еще не значат.

Новая жизнь зовет и притягивает своей неизвестностью. Мир не изменился, не стал другим, но что-то изменилось в ней самой. Изменилось благодаря Делии, заставило смотреть на вещи иначе, чувствовать иначе. Младенец родился и поставил все с ног на голову, хотя Джессике казалось, что это раньше все находилось на голове, а сейчас встало на ноги. Встало благодаря Делии… Но Делия заболела. Заболела так сильно, что Джессике не осталось ничего, кроме как смириться и принять неизбежное. Она не знала, когда это случится. В одной больнице обещали пару лет, в другой не давали и пары месяцев.

– И не смей винить себя, – сказал ей Фишборн. – Это просто случайность. Это может произойти с каждым. Ты знаешь это.

– В том-то и проблема, что знаю, – она шмыгнула носом, но так и не смогла заплакать.

– На вот, выпей. – Фишборн протянул ей стакан неразбавленного джина. – Это поможет успокоиться.

– Не поможет, – заверила его Джесс, но от выпивки не отказалась. Джин помог собраться и трезво взглянуть на вещи. – Как думаешь, я могу забрать Делию домой? – спросила Джессика Фишборна.

– Они ведь все равно сказали, что не могут ничего сделать, – пожал он плечами.

– Да. – Джессика протянула ему пустой стакан и попросила налить еще. – Я так и подумала.

Она привезла Делию в их маленький дом с металлической крышей и долго не могла отойти от ее кровати. Девочка казалась такой здоровой. Такой беззаботной.

– Может быть, они ошиблись? – спросила Джессика Фишборна. Он не ответил. – Нет, я знаю, что это не так, но…

– Ты можешь надеяться.