В.: Так что такие штуки чреваты серьезными потерями энергии, наверное, вплоть до полного исчезновения?

Л.: Это часто происходит. А как иначе людей остановить в глупости? Если развитие идет по принципу раковой клетки, то она, в конце концов, сама себя съедает. Кстати, такая болезнь, как рак, в масштабах человечества является целебной, очищающей процедурой. Она останавливает агрессию. Физически съедая агрессора. Эта болезнь поражает гордецов, которые убивают Жизнь, хотя бы в каких-то ее аспектах. Таких гордецов, как я, хм. Только мне умирать некуда. Я вечен. Хуже, чем мне, никому быть не может. Мертвее, чем я, не бывает. Мне умирять некуда. Вот в меня кто-то может умереть. Но даже в моей мертвости существует сила, которая поддерживает осознавание, причем мощное осознавание.

В.: А ты ощущаешь свою самодостаточность?

Л.: В некотором смысле — да. Но это попущено. Свет испытывает удовлетворение от того, что он светлый, а я чувствую неудовольствие от того, что я темный. Это тоже равновесие, и в этом моя самодостаточность.

В.: Если говорить языком науки, то можно ли сказать, что ты — это предел энтропии?

Л.: Да. Несомненно. И я имею на это санкцию. Лицензию, допуск, сертификат, хе-х. В этом абсолютном хаосе есть некий порядок, это — мое осознавание.

В.: Возьмем пример физического хаоса. Допустим, запускаем в банку газ, и через некоторое время он, по принципу энтропии, занимает весь объем. Энтропия такой системы максимальна. Значит, это воплощение хаоса. Сам по себе этот факт ничем не ужасен для сознания человека.

Л.: По-вашему, энтропия — это когда все равномерно хаотично. Есть еще закон равновесия. Вы, люди, в такие миры не заглядываете. Зеркальные отображения — чем красивее здесь, тем уродливее там, — это тоже энтропия. Пример, который ты привел с газом в колбе, — это только частичное понимание настоящей энтропии.

В.: Скажи, пожалуйста, человечество сейчас, в целом, движется к развитию или к хаосу?

Л.: И туда, и туда. В чем-то оно развивается, а в чем-то стремится к хаосу.

В.: Тоже — следствие закона равновесия.

Л.: Да. И поэтому существует система предохранителей, о которых я говорил.

В.: Значит ли это, что благодаря предохранителям никакие особые катаклизмы человечеству не грозят?

Л.: Нет. Вполне могут люди «доразвиваться»…

В.: И если этих вот «прогрессивных» вещей, которые от ума, будет все больше и больше, то что тогда?..

Л.: Конечно. Жизнь убивать нельзя. И предохранительные системы тоже могут исчерпаться. Болезней, неглобальных катаклизмов может в определенный момент не хватить, чтобы сдержать глупость.

В.: Как ты думаешь, человечество к этому идет или, наоборот, уходит?

Л.: Пока балансирует в зоне опасного предела.

В.: А дальнейшее — не видно?

Л.: Во-первых, это пока в процессе решения, а во-вторых, даже если бы я знал, я бы тебе этого не сказал.

В.: От людей-то что-то еще зависит?

Л.: Несомненно. Причем, от массового сознания. Сила массового сознания соединяется с природной силой и образует такую субстанцию, которая в ноосфере и биосфере Земли вызывает движение, меняющее ее. И уже, как следствие, появляются или исчезают болезни массовые, цунами, ураганы, землетрясения и так далее.

В.: Есть ли какие-то возможности направлять массовое сознание?

Л.: Конечно, есть.

В.: А кто это делает?

Л.: Кому только не лень. И люди, и нелюди, и иные существа… Возможностей для этого много. Средства массовой информации, слухи, предания, учения, наука, религия… Кто умеет творить сильные образы, чем-то привлекающие других людей, — считай, тот в какой-то степени управляет массовым сознанием.

А разум большинства людей работает, как у трех- или пятилетнего ребенка. Какая-нибудь хрень, вроде слуха, зачастую привлекает их куда больше, чем научная выкладка…

В.: У тебя есть какие-то предпочтения? Ты заинтересован в том, чтобы человечество жило?

Л.: Да. Мне так интересней. Здесь много всего происходит. Мне нравится изобретать новые фильтры для информации, болезни придумывать… Это — творческий поиск. А если ничего не станет, то наступит полнейшее отчаяние. Я же говорил, что и так жду конца времен, потому что надеюсь, что в следующем цикле у меня будет иная доля.

В.: То есть, по большому счету, тебе тяжело.

Л.: Да. Тяжело. Причем настолько тяжело, насколько легко в свете. Поэтому меня и боятся, так как я несу в себе эту тяжесть… Те, которые живут больше в антимире, получают удовольствие от созерцания меня. Но они могут получать удовольствие, потому что, все же, в приграничной зоне находятся. Я же — конечная фаза, за мной уже ничего нет. Я упираюсь в край. А те, кто поклоняется мне, мои слуги, они втайне надеются когда-то достигнуть моего могущества, не подозревая, что в этом нет ничего хорошего. Ну, они в процессе…

В.: Почему ты согласился на эту беседу?

Л.: Время подошло. И вам нужно это знать. По крайней мере, у меня нет никакого сопротивления.

В.: Хочу спросить про одного нашего знакомого N. Есть ли у него долг перед тобой?

Л.: Есть. Он пытался бороться с тьмой когда-то. Уперся рогами — тьма ему не нравится.

В.: И что ему делать?

Л.: Осознавать.

В.: Я так понимаю, что его пример — не исключение и характерен для очень многих…

Л.: Конечно. Не то чтобы очень многих, но для достаточно большого количества людей. Искренне-то борются с тьмой немногие. Многие только лозунги выдвигают, а внутри у них предохранитель стоит. А с тьмой бороться не нужно. Иначе тьма и свет взаимно будут поглощать друг друга. А это не по закону. По закону тьма и свет взаимодействуют зеркально.

В.: А те, кто искренне борются с тьмой, — что это за люди?

Л.: Это те, кто достаточно хорошо могут фокусировать намерение. И те, кто настолько глупы, чтобы пытаться противоборствовать тьме. Уничтожать се. Не можно высветлять, она даже этого ждет. Это будет по закону. А уничтожать — это зарабатывать себе и другим мучения.

В.: Борьба с дьяволом — ошибка?

Л.: Да. Люди, которые со мной сражаются, мне же и принадлежат. Это — комедия. Только, если смотреть человеческими глазами, печальная. Трагифарс. Как можно злом уничтожать зло? Только умножение зла от этого происходит. А тьма ждет, чтобы ее высветлили. Но это очень сложно. Это возможно в сотворчестве людей и Бога, и многих других существ. Я тоже, кстати, в этом участвую, и это сотворчество готовлю. Среди людей распространены версии, что я от Бога отрекся и хочу свой мир построить, дескать… Представь себе, каким дураком надо быть, чтобы вынашивать такие планы. Люди некоторые и то способны понять, что это — дурь, а я-то и подавно. Поэтому я и не помышляю об отречении. Правда, способностью мыслить я наделен, и мысль моя могла метаться в этом направлении, но я никогда не допускал ее до воплощения, осознавая последствия. Творец очень мудр, он даже мое представление о себе как об исключительном существе приспособил к общему делу… А оно у меня огромное, неизмеримое человеческими мерками. И только благодаря Ему я и справляюсь со своей миссией.

В.: В тебе есть хоть сколько-то любви?

Л.: Конечно, есть. Но она не такая, как у людей.

В.: А какая?

Л.: Она абстрактная, безэмоциональная. Она позволяет мне сохранить свою целостность и исключительность.

В.: Скажи, пожалуйста, слова Мефистофеля в «Фаусте» Гете точно отражают твою суть: «Я часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла»?

Л.: Да, довольно точно.

В.: В этом и заключается твоя абстрактная любовь?

Л.: Отчасти и в этом…

В.: Я так понимаю, что наша беседа тоже попущена.