Совсем немного времени прошло с тех пор, как я сидел в подобной дыре, и вот я снова здесь. Камера крошечная и холодная, и звук моего собственного дыхания заставляет меня волноваться еще сильнее. Около часа назад меня буквально швырнули сюда, и с тех пор я сижу в полном одиночестве и мертвой тишине.

Но я должен был вступить в противоборство с Вонами, теперь хорошо это понимаю. Я должен был бросить им вызов, показать, что им больше меня не одурачить, что я их раскусил.

Они специально заманили меня в театр «Фортуна», в этом нет сомнений, но я не представлял, зачем им это понадобилось, зачем они дразнили меня, что у них за цель, чего они надеялись достичь. Что ж, уж я-то достиг чего хотел, привлек их внимание и заставил понять, что им все так просто с рук не сойдет.

Но теперь я застрял здесь. И силы, которые я ощущал, следуя по пятам за Вонами, оставили меня. В душу закралась пустота, потому что теперь я сижу взаперти, а не продолжаю поиски Дженни, не преследую Вонов, чтобы добиться от них правды. Где Дженни? Что они с ней сделали? Зачем дурачат меня? И кто за всем этим стоит? Я должен знать, сами ли Воны все это придумали, или этот план придумал кто-то другой. И что, черт подери, с ними произошло? Они могли скрыться, зная теперь, что мне все известно.

При мысли о том, что за спиной у меня мог незаметно находиться неизвестный человек или группа людей, которые наблюдали за происходящим, принимая решения кому жить, а кому умирать, я начинаю сходить с ума от беспокойства. Я не могу позволить, чтобы Дженни оставалась там. Я должен выбраться отсюда, но не знаю, что стану делать, когда выйду на свободу. Не знаю, каким должен стать мой следующий шаг. У меня такое ощущение, будто я исчерпал все возможные варианты. Могу отправиться к Вонам и донимать их, пока они не расскажут все, что знают, я могу преследовать их, угрожать им. Но что, если все это ни к чему не приведет? Что, если мне не удастся узнать то, что я так отчаянно хочу выяснить? Что, если Дженни теперь навсегда останется лишь воспоминанием?

Я устал от собственной беспомощности и пытаюсь, можете мне поверить, пытаюсь приложить максимум усилий и выполнять работу полиции. Но если похитителей несколько, хватит ли у меня сил, чтобы остановить их?

Я поднимаю голову и вижу вокруг лишь серые стены. Я сижу на продавленном матрасе, из которого тут и там торчат пружины, и кажется, что этот матрас с самого начала был таким же неприглядным, как и сейчас. Стоит мне пошевелиться, и я ощущаю острые уколы сквозь ткань матраса, а шевелиться мне приходится часто, потому что я никак не могу удобно устроиться. В камере нет окна, лишь стальная дверь, такая же бесцветная, как и стены, и испещренная царапинами.

Меньше недели назад я не представлял себе, как выглядит тюремная камера, и даже не думал, что мне придется здесь оказаться. Я был примерным гражданином, а теперь взгляните на меня. За два дня я уже два раза побывал в камере, и мое поведение представляло угрозу для общества. Но я отчаянно хочу добиться правды и готов действовать решительно.

Едва я собираюсь закрыть глаза, надеясь хоть немного поспать, как слышу скрежет замка. Дверь распахивается и в камеру входит тот самый офицер в форме, который привел меня сюда. Он приказывает мне следовать за ним.

Мне хочется воспротивиться, хочется сказать ему, что меня необходимо освободить или, по крайней мере, поговорить со мной и выслушать, что я скажу, необходимо позволить мне разобраться со своей жизнью или с тем водоворотом непонятных событий, в которые последнее время превратилась моя жизнь, но я молчу. Я так много говорил, протестовал до посинения, и что мне все это дало? Теперь все зависит лишь от меня одного. Веди себя тихо, жди благоприятного момента, и скоро ты выйдешь отсюда. А затем начинай действовать, действовать в одиночку.

Все это означает, что мне ничего не остается, как пройти через все, что случилось раньше: добраться до Вонов, встать перед ними и потребовать ответить на мои вопросы и не принимать «нет» за ответ. Не отступать. Не сдаваться. И не сомневаться, что именно они не устоят под моим натиском.

Мы идем по коридору и проходим через большую дверь, которая автоматически запирается, захлопываясь за нами. Мы поворачиваем направо и поднимаемся вверх по ступенькам. Наверху оказывается еще один поворот, на этот раз налево. Пройдя по застеленному ковром полу, мы останавливаемся напротив аккуратной двери. Здесь все выглядит очень опрятно. Стены выкрашены в кремовый цвет, а доски объявлений, на которых много информации, – в голубой.

Офицер стучит в дверь. Он открывает ее и отступает в сторону, чтобы я мог пройти.

Я сразу узнаю ее, хотя вижу лишь затылок. Она сидит лицом к стене, напротив нее стоит стол, а рядом – пустой стул.

– Садитесь, – говорит она.

Я обхожу стол и усаживаюсь. На этот раз она не предлагает мне кофе. А меня чертовски мучает жажда.

Детектив Нельсен выглядит спокойной, но серьезной. По ее глазам я вижу, что она собирается говорить и хочет, чтобы ее услышали. Она ждет, пока я устроюсь удобнее.

– Мистер Симмонс, – начинает она, – вы причинили много неприятностей. И себе и мне. Если вы думаете, что, преследуя тех людей, сможете снискать всеобщее понимание и одобрение, то крупно ошибаетесь.

– Послушайте, – выпаливаю я. – У меня не было выбора. Кто-то должен был искать Дженни.

– Мистер Симмонс, я… – она сделала ударение на слове я, – ищу Дженни Майклз. Я передала описание ее внешности и детали происшедшего двадцати другим подразделениям. Ее приметы можно увидеть на нашем сайте и еще на трех сайтах, посвященных пропавшим людям. Я даже потребовала, чтобы мне разрешили заручиться поддержкой прессы. Неужели вы считаете, что этого мало?

– Те люди, Воны, они заманили меня туда. Неужели вы не видите? Ведь именно туда я вез Дженни в тот день, когда она исчезла.

– Совпадения случаются, и вам это хорошо известно, – невозмутимо отвечает она. От участия и симпатии, которые она проявляла ко мне в нашу прошлую встречу, не осталось и следа. И я сам в этом виноват. Я сделал так, что ее участие исчезло, а мой случай стал еще одним обычным делом. И теперь я должен убедить ее, что мое дело стоит того, чтобы бороться. Я мог бы заняться этим и один, но у нее гораздо больше возможностей и источников информации, чем у меня.

– Но в самом деле…

– Нет, – огрызается она, не давая мне закончить. – Теперь вы будете меня слушать. Я расследовала множество дел, а вы – ни одного, так что слушайте. Я занимаюсь десятью другими случаями похищения, очень похожими на ваш случай. Я думаю, они как-то связаны между собой. Похищенные, все как одна, молодые женщины, от двадцати до тридцати, и все в той или иной степени похожи друг на друга. Но происходили все эти похищения и убийства всегда по-разному. Похоже, орудует серийный похититель, и я думала, что Дженни Майклз стала его последней жертвой. Все детали складываются в единое целое, за исключением одной – вас, поэтому я и сказала, что думала. Вы ведете себя как-то странно. Нападаете на того мужчину средь бела дня в полном театре как раз в тот момент, когда я пытаюсь упросить детек тива Моргана разрешить мне отправиться на телевидение, чтобы заявить о Дженни Майклз в эфире. Моргану совсем не по душе такая идея, но уж это я как-нибудь переживу, однако своим нелепым поступком вы все испортили и лишили нас возможности заручиться его поддержкой и авторитетом.

– Но я в отчаянии!

– Разве вы не понимаете? Я не могу закрыть глаза на такое поведение. Я должна отвечать и перед другими людьми. И вы тоже. Вы должны отвечать на мои вопросы. А сейчас вам нечего сказать, чтобы хоть как-то исправить ситуацию, которую вы безнадежно испортили.

Ее щеки раскраснелись, она злится на меня, и теперь я тоже начинаю досадовать на самого себя за то, что все так усложнил для нее. Я и не предполагал, как много она для меня делала, думал, что сержант лишь много говорит и почти ничего не делает.