Внезапно в тишине раздается звук мотора, он приближается. Сначала Найя не верит своим ушам, но похоже, и вправду на двор въезжает какой-то автомобиль. Когда он останавливается и водитель выключает двигатель, она убеждается, что ее предположения верны.
– Тули́н!
Найя узнает его голос. Но ведь это невозможно – первой в голове у нее мелькает именно эта мысль. Его физически не может здесь оказаться, он должен быть на пути куда-то далеко-далеко. Но остается фактом: он все-таки здесь, и это возрождает в ней надежду. Тули́н изо всех сил кричит что-то в ответ, но производимые ею звуки столь слабы, что он не может услышать ее. По крайней мере со двора. Тогда она с отчаяния начинает бить ногами в боковую стенку багажника. Где-то в полом пространстве слышится отзвук, и она продолжает колотить в то же место.
– Тули́н!
Он еще несколько раз выкрикивает ее имя. Потом голос его умолкает – наверное, он вошел в дом. И попал прямо в руки Генца. Тот ведь давно уже понял, что приехал Хесс, иначе ни за что не остановил бы пытку. Осознав это, Тули́н продолжает долбить ногами в стенку багажника.
118
Входная дверь незаперта, и, войдя в дом, Хесс быстро убеждается, что ни в гостиной, ни на втором этаже никого нет. С пистолетом в руке он торопливо спускается по лестнице, проходит еще раз по темным помещениям, но никаких признаков жизни, кроме своих собственных влажных следов, обнаружить ему не удается. Возвратившись в гостиную, он подходит к рабочему столу возле печки, где на стене висят фотографии трех жертв, Розы Хартунг, Тули́н и его самого. Останавливается и прислушивается. Не слышно ни звука, кроме его дыхания, но печка еще хранит тепло, и у Хесса возникает ощущение, что Генц в доме повсюду, растворен в каждом его уголке.
Вид усадьбы его поразил. Он ожидал увидеть ветхую обшарпанную развалюху, как о доме было написано в полицейском отчете, и поначалу подумал, что ошибся адресом, заехал не туда. Правда, сразу же заметил на дворе машину Розы Хартунг, уже почти совсем занесенную снегом, и предположил, что она простояла здесь по меньшей мере около часа. Однако машины, в которой уехали Генц и Тули́н, Хесс не обнаружил и решил, что либо она где-то спрятана, либо вообще находится в другом месте. Он утешил себя надеждой, что верна первая версия. Кроме того, подъехав к дому, Марк сразу же обратил внимание на многочисленные камеры видеонаблюдения, размещенные поверху фасада. Так что если Генц дома, значит, ему известно о приезде напарника Тули́н. И потому Хесс, не медля ни секунды, стал звать сначала Тули́н, а потом и Розу Хартунг. Если они находились поблизости – и если оставались в живых, – имелся шанс, что они услышат его. Но как ни вслушивался Хесс, сдерживая дыхание, в зловещую тишину, ответа он не дождался.
Марк спешно возвращается в кухню, хотя ранее уже успел обследовать ее, и старается восстановить в памяти снимок из архива фотоматериалов с мест преступлений. Так, убитая девушка сидела с одной стороны неубранного обеденного стола, а парень лежал на полу по другую его сторону. Впрочем, не это важно сейчас – его занимает дверь на заднем плане фотографии. Тогда он подумал, что она, наверное, и ведет в подвал, где были найдены тело Мариуса Ларсена и близнецы. Однако помещение полностью перепланировано, и в девственной новизне интерьера, напоминающего кухонный уголок в ИКЕА, все ему незнакомо. Даже стены теперь располагаются по-иному. В центре стоит еще не использовавшаяся большая варочная плита с шестью газовыми горелками и хромированной вытяжкой над нею. А по сторонам от нее – американский холодильник, два двустворчатых кухонных шкафа, фарфоровая мойка, стиральная машина и большой духовой шкаф с еще не убранной с дверного стекла фольгой. Никакой двери не видно, тем паче ведущей в подвал, только небольшой проход в подсобное помещение.
Хесс торопливо возвращается в прихожую, бросает взгляд на верх лестницы и заглядывает под нее в надежде отыскать люк или дверь в подвал, но не находит ни того ни другого. Он уже готов поверить в шальную мысль, что подвала в доме теперь вообще нет. Что Генц, или как он там еще себя называет, давным-давно залил его бетоном, чтобы тот больше не напоминал ему о произошедшем тогда, когда они здесь жили…
Внезапно откуда-то издалека доносятся звуки, как будто от ударов. Хесс замирает и вслушивается, но определить, что это за звуки, не может. Как и понять, откуда они доносятся. Ведь в поле его зрения ничего не происходит, только снежинки падают во дворе в свете наружных светильников. Хесс быстрым шагом возвращается в кухню, на сей раз собираясь обследовать подсобное помещение, а потом, пройдя через дверь подсобки и другую часть дома, посмотреть, нет ли там каких-либо окон, спусков или иного, что могло бы ответить на вопрос, есть ли в здании подвал. Однако, миновав варочную плиту, Хесс останавливается. Его посещает простая мысль. Марк подходит к первому из двух белых двустворчатых шкафов, стоящих примерно в том месте, где, как он помнит по старой фотографии, находилась дверь в подвал. Открывает обе створки, но ничего, кроме пустых полок, там не находит. Тогда Хесс открывает дверцы стоящего рядом второго шкафа – и сразу видит белую дверную ручку. Полки и задняя стенка сняты, и в глубине просматриваются очертания тяжелой белой металлической двери в стене самой кухни. Хесс входит в пустой шкаф, нажимает на ручку, дверь открывается в другую сторону, и за ней оказывается спуск.
Резкий белый свет освещает пол у нижнего конца примерно трехметровой бетонной лестницы. Хесс вспоминает, до чего же он ненавидит подвалы. Подвал в Парке Одина, в гараже Лауры Кьер, в Урбанпланен, в отделе полиции в Вордингборге, а теперь вот и этот… Он снимает пистолет с предохранителя и ступенька за ступенькой начинает спускаться вниз, сконцентрировав внимание на участке пола возле лестницы. Спустившись на пять ступенек, останавливается, наткнувшись на кучу каких-то клейких скомканных пластиковых предметов. Ткнув пистолетом в кучу, догадывается, что это голубые бахилы, которые они с коллегами надевают на обувь, когда обследуют место преступления. Только вот эти бахилы уже были в употреблении, и все они заляпаны кровью. А на следующих ступеньках видны ведущие наверх кровавые следы, и заканчиваются они возле кучи бахил. Смысл увиденного мгновенно доходит до него. Он резко оборачивается, бросает взгляд наверх и видит стоящую в дверях фигуру. И, точно маятник, чуть ли не с шумом разрезая воздух, в него летит топор. Хесс успевает лишь вспомнить убитого инспектора Мариуса Ларсена – и получает удар в голову.
119
Подвал в доме его бабки по отцу был сырой, с пятнами плесени на необработанных стенах, с неровным каменным полом. Его весьма скудно освещали голые лампочки без абажуров в старых фарфоровых патронах черного цвета, свисавших с потолка на проводах с размочаленной тряпичной изоляцией. В том таинственном мире со странными помещениями и проходами царили беспорядок и неразбериха, и этот мир разительно отличался от того, что существовал наверху, за разделявшей этажи дверью.
На первом преобладали желтоватые тона. Тяжелая мебель, обои в цветах, оштукатуренный потолок, гардины – все, даже вонь бабкиных серут[178], было желтоватого оттенка. Красивая пирамидка пепла высилась в этернитовой плошке возле набивного садового стула, на котором бабка сидела в гостиной вплоть до того дня, когда ее буквально вынесли на руках к машине и отправили в интернат для престарелых. Хесс ненавидел бывать у нее, но в подвале было еще хуже, чем наверху. Там тебе ни окон, ни воздуха, никакого выхода – только шаткая лесенка, по которой он зигзагообразно поднимался в настигавшей его снизу темноте, когда возвращался из подпола с еще одной бутылкой и ставил ее потом на маленькую тумбочку возле бабкиного садового стула.
Вот точно с таким же ощущением подступающей к горлу тошноты и грозящей охватить его паники, как тогда, в детстве, Хесс очухался в подвале «Каштановой усадьбы». Кто-то жестко бьет его по лицу, и он чувствует, как кровь заливает лицо.
