– Что-то не так?

Стиин открывает дверцу.

– Мне надо… я сейчас. Подожди в машине.

Он захлопывает дверцу и идет к входу в школу под кружащимися над ним листьями.

– Вы что вытворяете, черт побери?! Я требую объяснений! – истерически кричит Эрик Сайер-Лассен.

Тули́н нажимает на иконку сообщений на мобильнике «Самсунг Гэлакси» и бегло просматривает эсэмэски, а Хесс тем временем вываливает содержимое его сумки на обтянутый белой кожей диван, какие обычно устанавливают в лаунж-кафе или в лаунж-зонах торгово-развлекательных комплексов. Все это происходит в офисе задержанного, на верхнем этаже торгового центра. Внизу тихо звучит фоновая музыка, а здесь фактически рай для офисных работников инвестиционной фирмы Сайер-Лассена. Дневной свет потихоньку иссякает, и перед стеклянной стенкой, отделяющей кабинет от коридора, теснятся сотрудники с озабоченными лицами и разглядывают своего директора, которого мгновения назад вывели из лифта способом, не оставлявшим сомнения в том, что он задержан полицией.

– Вы не имеете права! Что вы там делаете с моим мобильником?

Найя, не отвечая на его эскападу, обращается к Хессу, который разбирает содержимое сумки:

– Сообщения здесь нет.

– Возможно, он его стер. Эксперты говорят, что сигнал по-прежнему поступает отсюда.

Хесс достает из сумки белый пакет из «Севен-Илевен», а Эрик Сайер-Лассен делает шаг в сторону Тули́н.

– Я ни хрена такого не сделал. Или вы сейчас же уберетесь к чертовой матери, или скажете…

– В каких отношениях вы находитесь с Лаурой Кьер?

– С кем?

– С Лаурой Кьер. Ей тридцать семь лет, она ассистент зубоврачебной клиники. Вы только что отправили сообщение на ее мобильный телефон.

– Никогда о такой не слышал.

– Куда подевался другой ваш телефон?

– У меня только один.

– А что у вас в пакете?

Тули́н имеет в виду белую с подкладкой бандероль размером с лист А5, которую Хесс вытаскивает из пакета и показывает Эрику Сайер-Лассену.

– Понятия не имею, я его только что забрал. Я шел с совещания, мне позвонил курьер и сказал, что оставил для меня пакет в «Севен-Илевен»… Эй?! – Сайер-Лассен замечает, что Хесс начинает вскрывать упаковку. – Что вы делаете? Какого дьявола, что здесь происходит?

Хесс внезапно выпускает бандероль из рук, и она падает на белый кожаный диван. Он уже вскрыл упаковку настолько, чтобы Тули́н могла увидеть прозрачный пластиковый пакет с засохшими пятнами крови, а в нем – старый мобильник «Нокиа» с мигающим сигналом. Телефон прикреплен клейким тейпом к какому-то серому комку. Но когда Тули́н различает кольцо на пальце, до нее доходит, что перед ними, скорее всего, ампутированная кисть Лауры Кьер.

Эрик Сайер-Лассен поражен:

– Это еще что за хренотень?

Хесс и Тули́н обмениваются взглядами, и первый подходит к задержанному.

– Подумайте хорошенько. Лаура Кьер…

– Да не знаю я ничего!

– Кто прислал вам бандероль?

– Я только что получил ее. Я не знаю…

– Где вы были вечером в понедельник на прошлой неделе?

– В понедельник вечером?

Тули́н осматривается в кабинете задержанного и не слушает ни Хесса, ни Сайер-Лассена. Она интуитивно чувствует, что этот разговор ничего не даст. Ей представляется, что вся эта суматоха кем-то срежиссирована. Будто кто-то сейчас страшно веселится и насмехается над ними, наблюдая, как они безумно мечутся, точно насекомые в стеклянной банке. Найя пытается найти ответ на вопрос, почему они оказались здесь и почему ей кажется, что они правильно поступили, приехав сюда, и в то же время ее не покидает чувство, что это подстава.

Кто-то намеренно прислал эсэмэску, чтобы выманить их в торговый центр. Кто-то хотел, чтобы они следили за нокиевским сигналом и нашли правую кисть Лауры Кьер здесь, в офисе Эрика Сайер-Лассена. Но с какой целью? Нет, не для того, чтобы помочь им, и, по всей видимости, не потому, что Сайер-Лассен может пролить свет на какие-то детали, относящиеся к произошедшему. Но зачем тогда понадобилось наводить их именно на него?

Взгляд Тули́н останавливается на фото в красивой рамке на полке «монтановского»[139] стеллажа позади письменного стола. На нем изображены Эрик Сайер-Лассен, его жена и дети, и она только сейчас догадывается, какой коварный замысел привел их сюда.

– Где сейчас ваша жена?

Услышав вопрос Найи, Хесс и Сайер-Лассен замолкают и поворачиваются к ней.

– Ваша жена! Где она сейчас?

Эрик недоуменно покачивает головой, а Хесс переводит взгляд с Тули́н на семейное фото на стеллаже, и она понимает, что у него возникла схожая мысль. Эрик Сайер-Лассен пожимает плечами и выдавливает из себя нервный смешок:

– Да не знаю я, черт побери! Должно быть, дома. А с чего вопрос-то?

Дом этот самый большой в районе Клампенборга, и с той поры, как несколько месяцев назад Анне Сайер-Лассен, ее муж и двое их детей переехали сюда, у нее вошло в привычку заканчивать пробежку перед автоматическими воротами и идти оставшуюся часть пути по щебенке до дома медленным шагом, чтобы отдышаться и нормализовать пульс. Но сегодня она изменила привычке. Набравшись мужества и позвонив Эрику, Анне заторопилась домой и, не снижая скорости, пробежала по щебенке мимо аккуратно подстриженных кустов, алебастрового фонтана и «Лендровера». Ее не смущает, что ворота по-прежнему открыты, ведь совсем скоро она выедет через них в последний раз в своей жизни. Анне только что позвонила няне и сообщила ей, что сама заберет Лину из садика, а Софию – с продленки. Она подбегает к каменным ступеням, где ее игривым лаем встречает собака, быстрым движением треплет ее по загривку и отпирает дверь.

В доме уже сгущается темнота, она зажигает свет, а потом, переводя дыхание, отключает сигнализацию, нажав на кнопку возле видеодомофона. Быстро сбрасывает кроссовки и решительно поднимается по лестнице; собака следует за ней. Анне знает точно, что возьмет с собой, ведь мысленно она уже много раз собирала вещи в дорогу. В детской на втором этаже достает из глубины шкафа две стопки заранее приготовленного белья, из ванной берет зубные щетки и косметички. Увидев на экране мобильного телефона, что звонит муж, решает не отвечать на звонок. Если она сейчас поторопится, то вполне может позвонить ему позднее и сказать, что не могла ответить, так как была в машине, и тогда он составит картину произошедшего не ранее завтрашнего утра, когда выяснит, что они не ночевали у свекрови. Анне торопливо заталкивает одежду девочек в черную дорожную сумку, где уже уложены ее вещи, и три свекольного цвета паспорта из шкафа в спальне. Закрывает сумку, едва ли не бегом спускается по лестнице в гостиную с выходящим на лесопарк панорамным окном и тут вспоминает, что забыла две вещи, без которых им никак не обойтись. Она ставит сумку на пол посередине гостиной, кладет на нее сверху свой мобильник и опять же бегом возвращается на второй этаж. В детской, где уже совсем стемнело, лихорадочно ищет под перинами и кроватями, но только взглянув на подоконник, находит там двух игрушечных панд, без которых девочкам и жизнь не мила. Окрыленная тем, что так быстро удалось отыскать игрушки, Анне бегом спускается с лестницы и по дороге напоминает себе взять с большого облицованного рустами обеденного стола из китайского дерева в кухне кошелек и ключи от машины. Затем поворачивается в сторону гостиной – и застывает, точно соляной столп.

Там, в центре помещения, где она минуту назад оставила черную дорожную сумку, ничего нет. Ни сумки, ни мобильного телефона. Лишь полоски голубоватого света от фонаря в саду, пробивающегося сквозь двери террасы, лежат на лакированном полу, где теперь стоит маленькая фигурка каштанового человечка. Сперва она ничего не может понять. То ли фигурку сделала одна из дочек вместе с няней. То ли сумку она поставила в другое место. Но потом до нее доходит, что и та и другая версии ошибочны.