Джип трясется и покачивается, выезжая с гравийной парковки. Майлз включает музыку достаточно громко, чтобы заглушить все, что происходит здесь сзади, и я смотрю на кавардак, в котором мы очутились. Эшер не шутил, когда сказал, что здесь сзади завал, который нужно разобрать. Большую часть места занимает сложенная собачья переноска позади меня, и именно она врезается мне в спину. Повсюду вокруг нас разбросаны многочисленные брезентовые сумки, бумаги, полотенца и прочий хлам. Здесь нет места, чтобы я смогла слезть с Эшера. Я лежу на нем, его руки крепко сжимают меня, чтобы не дать мне соскользнуть в переноску, устроив шум. Но это последнее, о чем я думаю, когда Майлз едет бог знает куда.

– Что, мать твою, мы будем делать? – шепчу я Эшеру поверх музыки.

– Мы могли бы попытаться выпрыгнуть на следующем светофоре? – предлагает он.

– Прямо под колеса встречной машины? – отвечаю я. – Не говоря уже о том, что он увидит это в зеркало заднего вида.

– Тогда, полагаю, нам лучше надеяться, что поездка будет недолгой.

Мою шею начинает сводить судорогой после того, как я пять минут пытаюсь не опускать голову ему на грудь. Я сдаюсь и ложусь, отчего мои волосы попадают ему в лицо. Я слышу, как он плюется, пытаясь убрать их у себя изо рта. Он поднимает руку и убирает волосы с наших лиц, и этот жест кажется нежным и ласковым. Первое ласковое прикосновение, что я чувствовала за недели, и я на мгновение закрываю глаза, просто слушая его учащенное сердцебиение.

– Этот плейлист – полный отстой, мать твою, – говорит Эшер после того, как проходит примерно пятнадцать минут песен, и тогда до меня доходит, что это – тот самый плейлист, который я создала для него в прошлом году.

– Я создала это для него, – говорю я, больше самой себе, потому что я не могу поверить, что он все еще это слушает.

– Неудивительно, что это отстой.

Когда я слышу, как раздражающий голос Эшера рокочет у него в груди, это стряхивает с меня мысли о ласке, и я начинаю осматриваться вокруг, выискивая любое другое место, в которое можно перебраться, чтобы мне больше не надо было находиться в этой позиции. Есть крошечное местечко, где я могла бы свернуться калачиком у него над головой, но для этого мне бы пришлось протащить все свое тело у него по лицу, и я уверена, что ни один из нас этого не хочет.

Он издает недовольный звук, когда я ерзаю, выискивая другое место.

– Может, прекратишь?

– Я пытаюсь найти другое место, в которое можно перебраться, – рявкаю я на него в ответ.

– Поверь мне, я тоже не хочу находиться в этом положении.

Майлз резко поворачивает, из-за чего мое тело скользит вверх по телу Эшера и откатывается назад. Он издает еще один стон и закрывает глаза, и в этот момент я чувствую это.

– О боже мой, скажи мне, что это не то, что я думаю, – говорю я, глядя на него, поскольку теперь я уверена, что у него стояк.

– Чего ты от меня хочешь? Ты сидела на мне верхом в течение последних двадцати минут в ходе чрезвычайно агрессивной поездки на машине. – Он скрежещет зубами и делает глубокий вдох.

– Вот и все, что нужно? Мужчины отвратительны. – Я качаю головой.

Майлз делает еще один поворот, отнюдь не такой крутой, как в первый раз, но по какой-то причине я позволяю своему телу вновь скользнуть вдоль его тела. А почему? Я не знаю. Я говорю себе, что это потому, что мне нравится смотреть, как он страдает.

Его руки крепче сжимают меня, чтобы удержать меня на месте.

– Ты это сделала нарочно, – говорит он.

Я бы никогда не призналась, что это так или что, когда я чувствую, как он лежит подо мной, так крепко обнимая меня, мой разум превращается в кашу.

Я пытаюсь взять себя в руки. Пытаюсь выбросить мысли о нем, приходящие мне в голову. Это Эшер, Слоан. Это тот самый парень, который помогает тебе только ради того, чтобы получить то, что он хочет. В действительности ему будет плевать, если ты попадешь в тюрьму за убийства, которых не совершала. Всего лишь три часа назад он сказал тебе, что Брайс умер, просто смеха ради. Он жесток.

Спустя несколько минут машина тормозит, и Майлз ставит ее на парковку. Я снова задерживаю дыхание, волнуясь, что он может заглянуть в багажник, чтобы забрать одну из этих сумок, но его шаги эхом отдаются по тротуару, удаляясь все дальше и дальше. Я выглядываю поверх багажника и вижу, как он подходит к двери кирпичного таунхауса и вставляет ключ.

– О'кей, все в порядке.

Я поднимаюсь и выбираюсь из багажника, стараясь держаться позади джипа на тот случай, если Майлз решит выглянуть в окно. Эшер вылезает следом за мной, на его лице не осталось ни тени смущения по поводу нашего предшествующего затруднительного положения. Он снова весь деловой, словно бы ничего только что не произошло.

– Что теперь? – спрашиваю я.

– Это здесь он живет? – Он оглядывает ряд побеленных кирпичных таунхаусов с черными плинтусами и дверями.

– Полагаю, что так, – он только что вошел в крайний слева таунхаус.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Теперь мы знаем, в каком доме он живет, чтобы вломиться туда этой ночью.

– Прошу прощения, чего-чего?

– Мы не просто так проделали весь этот путь сюда, – говорит он. – Давай, пошли за машиной, и мы подождем до этой ночи, чтобы вернуться.

Мы идем по улице прочь от таунхаусов, назад по направлению к кампусу. Улицы заполнены студентами в экипировке Айви-Гейт для сегодняшнего домашнего футбольного матча. Из-за этого мне хочется присоединиться к их веселью.

– Подожди, я знаю, где мы, – говорю я. – В нескольких кварталах отсюда есть бар, куда мы с Тай раньше захаживали. Они проводят викторины и бинго с выпивкой; нам следует туда заглянуть.

Эшер раздумывает об этом.

– Я действительно хотел посмотреть игру… Несколько часов не повредят.

Мы заходим в забитую «Винчестерскую таверну» и занимаем места у барной стойки, где другие студенты готовятся к просмотру игры. Мы двое крайне выделяемся из толпы в нашей одежде без символики Айви-Гейт. Я вспоминаю о том, что этим вечером мы собирались идти на обед с Анникой в честь ее дня рождения, поэтому я пишу ей и Дани, что с утра приехала в Айви-Гейт повидаться с Тай и у меня возникли проблемы с машиной. Ложь, ложь, ложь – это все, чем я занимаюсь в эти дни.

– Итак, почему ты струсила? – спрашивает Эшер, наклонившись ко мне.

Я фыркаю:

– Потому что я и так нахожусь в диком стрессе, а ты практически силой втянул меня в эту авантюру. Когда я увидела его, то просто остолбенела и не смогла этого сделать. Я не смогла с ним поговорить.

– Что такого сделал этот тип, что ты не можешь встретиться с ним лицом к лицу? Ну, кроме как, вероятно, убил двух человек…

Я смеряю его взглядом.

– Думаю, я просто стыжусь всей этой ситуации с ним. Мне становится дурно, когда я думаю о нем.

– Тогда почему ты это сделала?

– Сделала что?

– Почему ты с ним встречалась?

– Мне нужно выпить, прежде чем мы углубимся в эту историю.

Начинается игра, и барменша наконец-то подходит к нам. На вид она едва тянет на двадцать один, с длинными светлыми волосами и в обтягивающей футболке с глубоким вырезом. Я смотрю, как Эшер мелькает взглядом вниз на ее грудь и обратно вверх. Отвратительно.

– Итак? – говорит Эшер, переключаясь на меня и заставляя объясниться теперь, когда у нас обоих в руках напитки.

– Честное слово, ты, вероятно, не поймешь, – говорю я.

– А ты проверь, – говорит он в ответ.

Я пытаюсь думать о Майлзе и о том, что привлекло меня в нем. Почему я это сделала? Почему?

– Причиной было то, как он на меня смотрел, – начинаю я. Уголком глаз я вижу, как Эшер закатывает глаза. – Видишь, ты не понимаешь.

– Нет-нет, продолжай. Это просто звучит как клише, вот и все.

Телики в баре заглушают все звуки игрой, но я выдыхаю и решаю продолжить:

– Ну, у меня была куча парней, которые обходились со мной по-всякому, отсюда и дневник, а Холланд просто смотрел на меня по-другому. Как будто я была не средством для достижения цели или просто какой-то девчонкой, с которой можно переспать; он смотрел на меня, как будто я была кем-то… кто достоин знакомства.