Карен разглядела шрамы вокруг его глаз и поинтересовалась:

— Ты боксер?

— Как догадалась?

— Легко.

— Был. — Он сделал финт головой. — Потом сетчатка отслоилась пару раз.

Он стоял так близко, что Карен пришлось поднять голову.

— В каком весе выступал? В среднем?

— Сначала в легком, потом во втором среднем, когда тело поднакачал. А у тебя какой вес? «Петуха»?

— «Мухи».

Карен заметила, что он ухмыльнулся.

— Знакома с жаргоном. Любишь бои смотреть? А суровых ребят любишь? Готов поспорить, что да. Может, поборемся на полу? Раньше я часто боролся с Таффи, пока ее машина не переехала. Потом я ей говорил: «Ты хорошая собачка, Таффи, и сейчас получишь угощение». Я давал Таффи самое любимое собачье лакомство. Знаешь, какое? Косточку. Я и тебе могу дать косточку. Хочешь, покажу? Можешь даже протянуть руку и потрогать.

Карен покачала головой:

— Ты не в моем вкусе.

— Какая разница. — Кеннет начал расстегивать ширинку. — Сейчас выпущу свое чудовище, и ты сделаешь все, что оно захочет.

— Погоди минуту. — Карен сунула руку в сумку, стоявшую рядом на стуле.

— Неужто и презики захватила?

Она достала из сумки нечто похожее на рукоятку бейсбольной биты.

— Ну что там у тебя? — презрительно хмыкнул Кеннет. — «Мейс», свисток, еще какие бабьи игрушки? Только не говори, что ты, мол, лезби или что тебе не хочется…

Карен встала со стула:

— Мне пора, Кеннет.

И дружески ткнула его под ребра черной виниловой дубинкой, похожей на рукоятку бейсбольной биты.

— Может, еще увидимся.

Она скользнула мимо, отчетливо понимая, что он обязательно попробует остановить ее.

— Ну нет, — сказал он, схватив ее за левое запястье. — Сперва поваляемся.

Карен тряхнула дубинкой, и из рукоятки выскочили шестнадцать дюймов нержавеющей стали. Чуть отстранившись, она рубанула его дубинкой по голове. Кеннет попытался было увернуться, пригнуться, но потом заорал: «Черт!» — и выпустил ее руку. Карен отступила еще на пару шагов, большего и не требовалось, и повторно приложила его дубинкой. Кеннет опять завопил и застыл на месте, прижимая ладонь к уху.

— Да что с тобой, мать твою?!.

Он поднес ладонь к глазам, после чего снова прижал к уху. Карен так и не поняла: он обижается на то, что она ударила его дубинкой, или на то, что она его отвергла.

— Ты же хотел побороться. Мы поборолись.

Карен вышла из дома.

Мозель вернулась из столовой, запахивая свой зеленый халат и сочувственно качая головой.

— Мальчик, ты что, не догадался, кто она?

Кеннет нахмурился, ничего не понимая, — не зря ему полжизни стучали на ринге кулаками по голове.

— Она из полиции, мой драгоценный. Но красива, правда?

— Морису расскажешь?

— Она же тебя поколотила, а не меня.

— Морис появится позже, нам еще дельце одно нужно провернуть.

— Если я буду наверху, передай ему, что мне нужны деньги на продукты.

Зазвонил телефон, и Кеннет скрылся в кабинете.

Кто-то позвонил в дверь. Мозель открыла и снова увидела Карен. Та протянула ей визитную карточку и сказала:

— Здесь мой номер телефона в отеле, на случай если вы вдруг встретитесь с Гленом.

Мозель положила карточку в карман халата. Кеннет не спросил, кто заходил, а она ничего ему не сказала.

Фоули не мог понять одного. Почему в таком крупном промышленном городе так мало людей на улицах? В воскресенье, если верить Бадди, все сидели по домам и смотрели игру. Сегодня же был вторник, но на центральных улицах практически никого не было. Фоули сказал, что местных жителей можно по пальцам пересчитать, а Бадди ответил, что, наверное, понастроили новых дорог и все люди уехали из города. Они ехали в «олдсе» по Ист-Джефферсон, сменив номера на мичиганские, и Бадди, выступая в роли экскурсовода, показывал Фоули мост на Белл-Айл, старый военно-морской арсенал, «Семь Сестер» — так называли трубы электростанции Эдисона. Вот аквапарк. Бадди спросил: «Про Понтиака слышал? Но не про машину, а про вождя индейцев? Где-то здесь он уничтожил колонну британских солдат, „красных мундиров“, и это место назвали Кровавой Тропой».

Фоули слушал его вполуха, крутил головой по сторонам, но видел перед глазами только Карен: ее фотографию в газете, а также свою любимую картинку — настоящая, живая Карен вылезает из багажника и говорит: «Твоя взяла, Джек».

Повалил сильный снег.

— Почти приехали, — известил Бадди. — Вот пожарное депо.

Он вдруг выпрямился за рулем и нахмурился, пытаясь разглядеть что-то сквозь снег и работающие дворники.

— Где ж завод-то? Выходил здесь на улицу, с мостом в контору и административное здание. Нет завода… А, вот там что-то есть. «Джефферсон Норт». Видишь указатель? Чуть дальше трубы. Видимо, построили что-то новое. Понимаешь, огромный был завод, на несколько кварталов тянулся, шесть тысяч машин в час делал, и вдруг его не стало. Показать, где я жил?

— Обойдусь.

— Пора разворачиваться. — Бадди повернул «олдс» к бензозаправке, выкрутил рулевое колесо и покатил в сторону центра. — Если снег не прекратится, скоро на улицы выйдут грузовики с солью. Знаешь, чем я занимался на заводе? Подсоединял коробки передач к двигателям.

Фоули вырезал фотографию Карен из газеты. С ружьем и в черном костюме, который показался ему знакомым. Он нащупал вырезку во внутреннем кармане пиджака. Вот если бы он ей дозвонился… Она бы сказала «алло», он бы сказал…

— По конвейеру идут двигатели, скажем, для машин с автоматической коробкой. Я беру скобу в левую руку — вообще она болтается сверху, — нажимаю на кнопку подъемника правой рукой, так чтобы шпильки в скобе совпали с отверстиями на коробке передач, все подгоняю…

Первым делом он бы представился. «Привет, это Джек Фоули, как поживаете?» Вот так, чем проще, тем лучше. Она поинтересуется, где он и как узнал, что она здесь. Нет, нет, скорее, скажет, что удивлена — или еще что-нибудь, совсем неожиданное. Во всяком случае, он бы хоть голос ее послушал…

— Потом снова давишь на кнопку подъемника, перекидываешь коробку через линию, подправляешь и соединяешь с двигателем. Выпускаешь из руки пульт подъемника, хватаешь пневматический пистолет и загоняешь четыре болта в верхнюю крышку корпуса. Вжж, вжж, вжж, вжж. Как будто выстреливаешь.

Может быть, пойти в «Уэстин» и позвонить ей в номер? Если ее там не окажется, можно будет подождать в холле, пока она вернется. Она же наверняка еще появится в отеле, чем там ни занималась. Если, конечно, не закончила дела и не улетела…

— А если, скажем, коробка висит на подъемнике, а двигатель уже проскочил и его не достать, тогда ты должен хватать коробку в руки, честно говорю, хватать эту железяку весом больше двухсот фунтов и мчаться догонять двигатель.

Вот она входит в холл, идет к нему. Замечает его и останавливается, они смотрят друг на друга, и ей предстоит решить, можно ли разговаривать в подобной ситуации, можно ли взять тайм-аут. Он-то все равно покажет ей букву «Т», положив ладонь одной руки на вытянутые пальцы другой. Вдруг она поймет его?

— Когда я здесь работал, с конвейера сошел миллионный автомобиль — «крайслер-ньюпорт». Стоил тогда сорок одну сотню. Вроде бы немного, а тогда были большие деньги.

Фоули прислушался, как скользят по стеклу дворники.

— О-о, дружище, кажется, началось, — ухмыльнулся Бадди, — от «Ренсена» осталась только нижняя часть, все остальное — снег.

— Там есть магазины?

— Самые разные.

— Думаю, надо зайти, купить ботинки по погоде, что-нибудь повыше.

— Там легко заблудиться. Нужно смотреть внимательно, куда идешь, иначе будешь бродить кругами.

— Отель в центре?

— Да, самый высокий дом. С коктейль-баром наверху, да я тебе рассказывал. Постоянно крутится. Можешь там поесть или перекусишь наскоро в магазине. Голоден?

— Может быть, просто выпью.

— Мне нужно позвонить Реджине. О заблудших душах она уже не так часто молится, потому что разговоры о чистилище сами собой стихли. Но все равно перебирает четки, чтобы я не облажался. Двадцать семь дней нижайшей мольбы, двадцать семь дней благодарения — без разницы, получаешь ты, о чем молишься, или нет. Я звоню, значит, меня не арестовали. Однажды я позвонил ей на двадцать седьмой день, и она сказала: «Вот видишь?» Так она думает. Если меня не арестовали, значит, я не ограбил ни одного банка. Другими словами, Бог услышал ее молитвы, и в ад я не попаду. А если она знает, что я на свободе, значит, у нее есть цель в жизни. Хотя как сказать… Может, то, что она делает, спасает мою задницу — или, если правильнее, душу. Я даже не уверен, есть ли ад. А ты?