– Вы этим занимаетесь? Это опасная игра, Элеонор Грэм. Я бы не советовал в нее играть.

На губах женщины дрогнула улыбка.

– Все самое стоящее в жизни по обыкновению сопряжено с риском.

– Пусть я и рад насладиться тишиной кладбища в это утро вторника, – сказал инспектор Эйвери, – но у меня сейчас дел невпроворот. Если у вас есть какая-то информация, пожалуйста, говорите. В противном случае я ухожу.

Он уже собирался вставать.

– Ладно. – Элеонор закатила глаза. – Какой же вы зануда. Одна работа, никакого веселья – бедный инспектор не знает безделья[48].

– Зато я добиваюсь результата.

Возможно, ей показалось, что на лице инспектора Эйвери промелькнула тень улыбки.

– Я бы хотела, чтобы вы освободили Чарли.

– Это дело полиции. И общественность здесь не имеет права голоса.

Элеонор искоса взглянула на мужчину. Создавалось ощущение, что он через каждое предложение цитировал служебную инструкцию. Неужели кто-то на самом деле может быть настолько чопорным? Возможно, он умел разыгрывать спектакль не хуже самой Элеонор.

– Я знаю, что Чарли невиновен, – сказал она.

– И вы знаете это, потому что можете предоставить ему алиби на время убийства?

– Нет, я просто хорошо разбираюсь в людях.

– Не хочу вас обидеть, но ваши знания, пусть даже они и точны, не будут приняты в качестве доказательства в суде.

– А если я предоставлю вам улики, которые формально не принимаются, вы бы их учли при расследовании этого дела?

Инспектор Эйвери задумался.

– Проблема современного правосудия заключается в том, что улики, предоставленные неравнодушными гражданами, нельзя ставить в один ряд со, скажем, вещественными доказательствами, собранными криминалистами на «нетронутом» месте преступления. Из года в год отдел внутренних расследований разбирается со случаями, когда полицейский, «точно зная», кто виноват, подделывал – совсем чуть-чуть – улики, чтобы они соответствовали его версии. Это полицейская коррупция, и я никогда не буду ей потворствовать.

«„Потворствовать“, – подумала Элеонор. – Кто вообще использует такие слова в обычном разговоре?»

– Я бы никогда не стала просить кого-то нарушать закон. – Каким-то образом Элеонор удалось произнести эти слова с невозмутимым лицом. – Просто у меня есть данные, которые позволяют взглянуть на преступление под другим углом. И если вы согласитесь на сотрудничество, то я, возможно, смогу заставить убийцу – совершенно легальным способом – раскрыть свою личность.

Инспектор Эйвери нахмурился:

– Полагаю, вы предлагаете классическую провокацию.

– Вовсе нет, – возразила Элеонор. – Есть большая разница между тем, чтобы дать кому-то веревку, чтобы он сам повесился, и тем, когда своими же руками накидываешь ему петлю на шею.

– Для меня разницы особой нет.

– У вас достаточно доказательств, чтобы осудить Чарли?

Инспектор Эйвери демонстративно посмотрел на часы – швейцарские, дорогие, которые, вероятно, показывали время в трех странах и заводились вручную.

– Вы, кажется, собирались поделиться информацией?

– Отпустите Чарли – и сведения ваши.

– Знаете, – начал Эйвери, – в начале своей карьеры я специально учился запоминать лица. Это умение не раз меня выручало.

– Полезный навык во многих профессиях.

По спине Элеонор пробежал легкий холодок.

– Помню одно дело, лет так восемь назад. В Окленде похитили картину – известное на весь мир полотно, предоставленное на время нью-йоркским музеем Гуггенхайма. Во всяком случае, все выглядело как кража, потому-то полицию и вызвали.

– Ну надо же, – сказала Элеонор.

Ни один мускул на ее лице не дрогнул, но внутри появилось неприятное ощущение, которое сигнализировало лишь об одном: беги, пока не поздно.

– Сотрудники нашего отдела целые сутки носились как угорелые, пытаясь отыскать пропавшую картину. Запахло международным скандалом. Кажется, сам премьер-министр собирался вмешаться в это дело. А потом картину нашли целой и невредимой в подвале музея. Якобы перевозчики перепутали маркировку на ящике. Как такое могло случиться со столь ценным полотном, осталось загадкой, даже когда все улеглось.

– Вся наша жизнь соткана из таких маленьких загадок. Без них было бы скучно.

– Я, как руководитель расследования, потратил немало времени на изучение списка подозреваемых, – продолжил инспектор Эйвери. – И я припоминаю элегантно одетую даму, которая появлялась перед исчезновением картины и после ее возвращения. Рост около метра шестидесяти, крашеная блондинка…

– Прошу прощения, – перебила его Элеонор.

– Около шестидесяти лет…

– Это уже слишком.

– Костюм по фигуре, нефритовые серьги и лаковые лодочки. Мало кто заподозрил бы такую даму в серьезном преступлении.

– Полагаю, вы правы.

– Помню, как на открытии выставки она потягивала эспрессо-мартини. Она входила в число VIP-гостей и восхищалась не только Сезанном, но и другими выставлявшимися импрессионистами.

Этот эпизод всплыл в памяти Элеонор. Она тогда только приехала в Новую Зеландию, и та авантюра доставила ей немало удовольствия. Последняя шалость, как в старые добрые времена. Она мысленно восстановила события и вспомнила статью в «Геральде» с фотографией: на первом плане – найденная картина, по бокам – куратор музея и мужчина в штатском, который, без сомнения, был полицейским. Немного моложе, но все тот же инспектор Эйвери.

Она подумала, насколько унизительной с профессиональной точки зрения, должно быть, оказалась эта история для того, кто руководил расследованием.

«Верно говорят, – подумалось ей. – Проживи достаточно долго – настанет и твой час расплаты. Рано или поздно за все придется ответить».

– А что еще вы помните об этом интересном событии? – непринужденно поинтересовалась Элеонор.

– Меня тогда поразило одно: как может картина Сезанна бесследно исчезнуть, а затем вернуться? Хотя, надо сказать, эксперты были удовлетворены. Картина являлась подлинником. Настоящий шедевр.

– А вы что думаете? – спросила Элеонор.

– Для меня это дело так и осталось нераскрытым. Явное пятно на моей репутации.

«На твоей блестящей репутации», – подумала про себя Элеонор.

– Итак, – осторожно начала она. – Если вам предоставят разгадку дела о Сезанне, вы, быть может, согласитесь рассмотреть информацию, которая приведет к раскрытию текущего дела?

– Бинго.

Улыбка инспектора Эйвери стала хищной. Пусть в данной ситуации это и настораживало, но Элеонор в глубине души такие перемены порадовали: все лучше, чем его прежнее ханжеское поведение.

– И информация по делу о Сезанне поможет вернуть утраченный оригинал?

– Она приведет к поимке организатора кражи.

– «Организатор» – довольно гендерно нейтральный термин, вам не кажется?

Теперь улыбка инспектора Эйвери стала напоминать акулью.

– Вы же знаете, что я отошла от дел, – с фальшивой грустью заметила Элеонор.

Она наслаждалась своей жизнью на пенсии.

– А я нет.

Она бросила на Эйвери оценивающий взгляд.

– Но вы близки к этому. Неужели дело восьмилетней давности так много для вас значит?

– Из-за него меня перевели из отдела, расследующего преступления в сфере искусства, в отдел убийств. – Он криво улыбнулся. – Поэтому я здесь.

И правда, что посеешь, то и пожнешь.

Элеонор взвешивала все возможные варианты.

– Вы отправите Чарли за решетку?

– Это конфиденциальная информация. К тому же, – сказал инспектор Эйвери, сложив руки, – я буду действовать строго в рамках закона. Однако я готов рассмотреть любые улики, которые вы сможете предоставить. Если вам удастся довести их до моего сведения законным путем, это существенно облегчит дело.

– Сколько у нас времени?

– Немного. – Эйвери помрачнел. – Это громкое дело. Стрельба в публичном месте привлекает внимание прессы. Начальство ждет результатов. Как только у нас будет достаточно улик для обвинения, один из ваших парней отправится в тюрьму.