Я следую за ним, извиняюще кивая бедолаге.

Подошвы шлёпают по мраморному полу, набойки Франко цокают. Людно тут, пассажиры разъезжаются по домам, тусовщики по барам, и он говорит: – Я не поддерживаю такие закрытия. Как по мне, вы просто ссытесь тех пидорасов, которые ёбаные бомбы закладывают, – потом вдруг хватает меня. – А вы, Мерфи, гандоны ебаные, всё за ИРА топите.

– У тебя ж у самого ирландские корни по маминой линии.

– Но террористом ебаным меня это не делает!

– Так и меня тоже не делает!

– Да, но у тебя, блять, корни с обеих сторон, – и он переворачивает ладонь, как те крутящиеся табло на вокзалах, где меняются названия и время прибытия поездов. – Гены-то пальцем не сотрёшь, – он указывает на сумку, – Во, оборванец, цыганская воровская кровь!

Чувак, а он прям стесняется чужое присваивать! На той старой хате бедного Мэтти Коннелла было выше крыши наворованного Франко и Нелли добра! Но лучше просто дать этому котану бушевать; я по его настрою чую, что мне лучше просто заткнуться. Особенно с этой аварийной пачкой бабок от Марка, прожигающей дыру в кармане! Я, короче, снова завожу разговор, в основном из-за нервов, из-за этих денег, и упоминаю Томми. Потому что Томми все любили.

– А кто Томми этой дрянью загубил? – спрашивает. Я уж думал, он скажет «ты», но сам отвечает: – Тот же пидор, что кинул нас. Кизбо ещё, Рентон и его в это втянул!

– Ты узнал, как там Кизбо? В тюряге, типа?

– Ага, бля, узнал. Жирный пидор-джамбо свой выбор сделал. С чего бы мне должно быть не похуй, когда какой-то пидрила типа Меркури подхватывает СПИД? Если тебя это так ахуенно беспокоит, так иди сам и навести его в тюрячке!

– Да я…

– Ты только учти, что тебя там не ждут, – расстёгивает пуговицу на куртке. – Ага, наткнулся на днях на его мать, Мойру Юл. Беззубая, бесгрудая старая шалава, но она всё равно, бля, винит тебя, – тычет пальцем мне в грудь, – за то, что Кизбо подсел на герыч. А потом ты ещё и кинул его, когда мусарьё вас вязало на той фабрике. И в этом, блять, есть доля правды.

– Да мы ж все вместе двигались… ты ж сам говорил, что тебе плевать на этих джамбо…

– Да, но не на друзей же, ёпта!

– Я не виноват, он слишком тяжёлый был, чтобы перелезть, и я-

– Я ей, блять, так и сказал! Тупой старой корове, которая перекормила бедного уёбка ещё пацанёнком. Так что она виновата не меньше других. Но я так считаю – любой уёбок заслуживает второй шанс.

Мне остаётся только молчать в тряпочку.

Мы выходим с вокзала – на улицах какая-то странная тишина. В воздухе прям напряжение чувствуется. Такое бывает только после того, как где-то пролилась кровь, и все делают вид, что у них штаны сухие. Фрэнк это чувствует, чувак. Как пёс, который слышит ультразвук. – Какого хуя тут, бля, происходит…

Часть улицы перед нами в оцеплении, повсюду полиция, и всё это около большого паба под названием «Shakespeare». Я вспоминаю того железнодорожника и спрашиваю у какого-то типа, не теракт ли это, а он отвечает: – Не, друг, «Вест Хэм» против «Челси»: тут всегда после матча махач.

Франко слышит это и говорит: – Завалим туда, накатим по-быстрому.

– Мы опаздываем на репетиционный ужин, – говорю я немного панически. – И их там уже всех выкинули, нас не впустят.

– Ага, блять, ещё как впустят. В пизду их этот ужин репетиционный: подождут, не обломятся, – и он тычет себя в грудь. – Я ж, бля, шафер, пизда ты этакая.

Самое забавное – он прав. Мы просто проходим мимо полицейского оцепления и заходим в паб. Там почти пусто, персонал разбирается с последствиями – поправляют столы, собирают битые стаканы и пролитое пиво. Нехилый такой погром; замечаю хороший стол, полностью разнесённый, ножки выдернуты. Приличная была драка, я так скажу. Франко оглядывает паб, видно, что расстроен: весь замес пропустил. А я просто счастлив, что меня тут не было.

Он смотрит на меня, мол, иди заказ делай. Я прошу пухлого парня за стойкой виски для себя и пинту с виски для него. Тип оглядывается, пожимает плечами и наливает. – По акценту ты не похож на фаната «Вест Хэма» или «Челси», так что…

– Не, мы «Хибс», – отвечаю я.

– Далековато вы от дома!

– Ну да, – говорю я парню, – на свадьбу приехали. Жаль, что ваш паб разнесли, хорошее местечко.

– Да мы уже привыкли, приятель. А вот страховую это начинает подбешивать.

Грешно это. Крушить паб парня. Ну, типа, я и сам пару раз в подобном участвовал, но по молодости, когда пошустрее был. По большому счёту, в нашем случае это было что-то типа «Британского бульдога» ¹²⁸: тупо по трибунам носились, чисто безобидная движуха, а не разгром паба какого-то бедного котана. Да даже такие замесы не особо по мне как-то были; «занимайтесь любовью, а не вой ной» – я так считаю, но только не в пабах. Слишком много битой посуды и киев. Покалечиться ж можно. Я не особо-то поддерживаю мордобой на трибунах, когда работяги колотят друг друга. Нам на трибунах любовь нужна. Ты можешь болеть за «Хартс», а я за «Хибс». Но какая разница-то? Все ж мы люди. Не скажет же Святой Пётр у ворот рая: «Извини, братан, для джамбо вход закрыт». Не. Мы все дети Божьи, все приглашены, типа. Помню, что говорил это всё свояку Крейгу. Но это было ещё до всей той истории, когда Мерсера сцапали.

– Каждый раз одно и то же, – говорит пухлый бармен. – Это место для туристов и жителей пригородов, в котором можно накатить спокойно. Но когда проходят матчи – забудь, – говорит парень и уходит обслуживать других людей, которые входят.

Короче, мы с Франко начинаем обсуждать, что будем делать в Лондоне. – Да мне и свадьбы, типа, хватит, котофей.

– Чё у тебя за хуйня «кошачья» всю дорогу?

– Я кошек люблю, так что это типа комплимент моим корешам, мол, вы крутые, как кошаки. А ты чё, кошек не любишь?

– Не, бля, собак только. Настоящих, блять, собак, а не эту хуету мелкую, которую можно захуярить, если как-то не так на ёбаный диван усядешься. Но больших кошек я уважаю, львов там, бля, и всех этих. Как эти уёбки разрывают газелей и бизонов, как в той передаче Дэвида Аттенборо ¹²⁹. Знаешь, куда бы я рванул?

– Не, куда?

– В Лонглит ¹³⁰. Львы Лонглита, еба. По телеку крутили, когда мы пиздюками были. Помнишь?

– Да, мужик, ещё как помню.

– Ну вот заценим этих уёбков. Это ж, бля, неподалёку?

– Не в курсе, типа.

У Франко в глазах загорается хитрый блеск, видно, чё-то надумал себе. – Кого ты бы кинул Лонглитским львам, если б можно было? Ну, просто вышвырнуть пидора какого-нибудь из джипа и сказать этим львам: «Хавайте на здоровье, уёбки!». Кого?

– Да никого… ну, может, Уоллеса Мерсера, из-за «Хибс», типа. Я в курсе, что ты б выбрал Мар… Рентса.

– Да ну тя нахуй, я б вырвал рыжую башку у льва из пасти, а потом ногой размозжил бы уже его башку гривастую. Потом загрузил бы Рентона в джип и увёз куда подальше. Всего через две блядские минуты этот пидор рвался бы обратно к этим полупокерам Лонглитским…

…лють, Франко тычет мне локтем в ребра, прям больно так, – Чё ты, пиздёныш!

Я оглядываюсь и замечаю, что народ потихоньку подтягивается: несколько старичков и пара китайцев или японцев. Хрен их разберёт, но я не расист: спорим, эти котаны сами не отличат шотландца от англичанина, шведа, поляка или чеха. А ещё две тёлочки, одни тут, заказывают водку с тоником. У одной – длинные чёрные волосы и длинные чёрные ботфорты. Классное сочетание, такая куколка с Карнаби-стрит, из шестидесятых, типа того. Но при этом не старая, лет двадцать с хвостиком. У её подруги белые волосы, прича как у того чувака из «Flock of Seagulls» ¹³¹. Я смотрю на сумку с краденным.

Wish a hud a photograph ay you-ooh-ooh-ooh-ooh ¹³²…

Мы уже прилично накидались, и когда я возвращаюсь из сортира, Франко уже треплется с тёлками. – Эй, Спад, – он указывает на одну из них, Батфортка, – А ты ей нравишься!

Бедняжка краснеет: – Я не говорила такого! Я сказала, что он симпатичный!