И вот.

Джоселин снова умывает лицо, глубоко вздыхает, затем подводит глаза, наносит румяна и помаду. Процесс наложения макияжа перешёл в ритуал хронического самокопания. Она понимает, что разглядывает своё лицо только затем, чтобы выискать какие-то мелкие недостатки и расширенные поры, на которые никто не обратит даже мимолётного внимания

Джоселин энергично расчёсывает свои длинные (светлые – хорошо), но тонкие и жидкие (плохо) волосы. Её гложет мысль, что тёмно-синее платье подружки невесты ей не идёт. Его Аманда выбирала, так что… оно, вероятно, и не должно выгодно подчёркивать красоту подружек невесты – только выставлять невесту в самом выигрышном свете.

Её прерогатива.

Другой выбор Аманды сидит на кровати позади неё.

Как я это переживу? Как они это переживут?

Саймон «Больной» Уильямсон же сладко потягивается. Его разбудил щебет птицы на подоконнике. Её настойчивая, радостная трель, будто возвещает: всё нормально, всё хорошо. День вчера задался. Он смотрел в спорт-баре Терри Нилла в Холборне, как немцы победили англичан в полуфинале чемпионата мира по пенальти. Ему пришлось ретироваться, осознав, что скрывать своё ликование от убитых горем Тони и Лоуренса будет крайне нелегко. Теперь он слышит низкий, сбивчивый женский голос: – Я не хочу, чтобы свадьба пошла под откос… эта свадьба против моей ёбаной жизни!

Раздражение вползает в вены, словно яд. Это его естественная реакция на попытки других людей навязать ему свои личные драмы. Больной считает, что их удел – просто участвовать в тех, что затевает он. Встав с кровати, он натягивает потрёпанные с виду трусы, валяющиеся на полу. Тем не менее он рад приятной поддержке, которую они дарят его гениталиям, на пути к окну. Птица улетает. Открывается приятный глазу вид на украшенный внутренний дворик и шикарные магазины, растянувшиеся вдоль Стрэнда, хотя вид со стороны набережной, выходящий на реку, был бы куда предпочтительнее. Длинноногая женщина в короткой юбке вылезает из задней части лимузина, швейцар, пропотевший в своей униформе, помогает ей выбраться.

– Похоже, на улице опять будет пекло.

Джоселин впивается в него взглядом, мотая головой из стороны в сторону.

– И это всё, что ты можешь сказать? Я только что предала свою лучшую подругу с отцом её ребёнка! и чувствую себя дерьмом!

– Да я и сам умом не блеснул, – отмечает Больной, поворачиваясь к ней. Он знает, что должен выказать раскаяние. Крайне важно убедиться, что они разделят вину за предательство, и, быть может, даже будут связаны благодаря ему. Он гордится своей способностью подавлять вызванный совестью стресс, который парализует простых смертных, и сводит всё к базовым размышлениям: ебну́л бы я её ещё разок? Окинув взглядом стройную фигуру Джоселин, он приходит к довольно уверенному «да»: она красива, образованна и богата. Остаётся только придумать правдоподобный нарратив. Мы друг без друга не можем, конечно, звучит как трагическая, томная романтика, но это явно уместнее, чем: мы были парочкой пьяных блядунов без капли самоконтроля, с уровнем морали министра королевского двора.

– И как мы это переживём? – молит Джоселин. – Речи, что нам придётся произносить… о боже… какой пиздец-

– Она твоя лучшая подруга, – констатирует Больной, впрыскивая в тон подспудный упрёк.

– Она мать твоего ребенка и жена твоя, блять! – огрызается Джоселин, затем поправляет себя. – Будущая! В сраной комнате этажом выше! Где тебе следовало быть прошлой ночью!

– Всё так. Что ж, я полагаю, раз уж она в этой ситуации сторона невиновная, её нужно любой ценой защитить от последствий нашего совершенно предосудительного поведения. Согласна?

Джоселин бросает на него безумный, дикий взгляд. – Абсолютно! Конечно!

– Получается, любая ложь, любой обман – ради её блага. Иначе нельзя. Если не ради неё, то ради кого? –разглагольствует Больной, проводя тыльной стороной руки по гениталиям. Стояк предательски набухает. В его сознание врывается образ Франко и Второго Призёра, занимающихся сексом в усыпанном битым стеклом, мусором и собачьим дерьмом переулке Старого города. Облегчение приходит с осознанием того, что набирающая силу эрекция внезапно отступает.

– Ради нас, – Джоселин рвёт на себе волосы, будто они горят. – Мы просто слабые, эгоистичные сволочи, прикрывающие свои паршивые задницы!

– Да, и ради себя тоже, разумеется, – уступает Больной, – но в первую очередь ради неё. Однако мы уходим от главного вопроса.

– Что? Ты о чём вообще говоришь? Какой ещё главный вопрос?

– Стоит ли мне объяснять, почему это произошло? – Джоселин хочет ответить, но колеблется, Больной продолжает: – Думаешь, я сплю со всеми подругами своей невесты?

– Ну а я никогда раньше не делала ничего подобного с друзьями!

– Конечно нет, – укоряет её Больной, качая головой. – В этом и заключается суть того, что между нами. Это не плохо. Это хорошо. Это сильно, – настаивает он, наслаждаясь взглядом Джоселин, полном недоумения и ужаса.

– Да что тут, черт возьми, хороше-

– Просто нам не повезло. Пиздец, как обидно, что мы встретились при таких обстоятельствах.

– Ты что несёшь?

Больной отворачивается и снова смотрит в окно, сквозь плавно развевающиеся флаги на выступающих шестах. Легкий ветерок будет весьма кстати, в этой удушающей жаре. Сдвинув жалюзи, он поворачивается к Джоселин. – Я с кем попало в койку не прыгаю. Это претит моему эмоциональному лексикону. Против секса, само собой, я абсолютно ничего не имею, но чтобы это состоялось, мне нужно что-то большее. И, как мы с тобой понимаем, это и было нечто большее, чем просто быстрая пьяная копуляция!

Джоселин смотрит на него. Стоит у окна в одних трусах. Его освещает солнце. Поджарый, необъёмные, но рельефные мышцы. Глаза – огромные, темные, сияющие шары. – И что же это было? – молит она.

Глаза Больного расширяются, он поворачивается и делает пару шагов в её сторону. – А ты как ты думаешь? Я пришел после просмотра футбола, потому что знал, что ты остаёшься здесь.

– Ты сказал мне, что у тебя тут родственники остановились!

– Ты правда повелась на эту чушь? Не каждый день люд с литского Банана-Флэт селится в «Savoy»!

Джоселин вынуждена озвучить свои сомнения: она даже не задумывалась об этом. – Я… я не-

– Ты предложила мне выпить, когда я пришёл в бар. Ты не ушла спать, когда остальные легли. Ты привела меня сюда выпить на посошок.

– Это было неправильно! Я была пьяна!

– Не настолько. Мы занимались любовью дважды. Пьяные повалились в постель и занялись этим, а потом повторили на рассвете, помнишь? Один раз можно списать на ошибку. Но я всё ещё был в твоей постели, а потом-

– Я не могу сейчас это обсуждать, – стонет Джослин в муках. – Тебе нужно уйти. На следующих выходных, блять, свадьба! Твоя свадьба, понимаешь!

Кажется, теперь это наконец доходит до Больного. – Да. Точно, – и он начинает натягивать одежду. – Но просто так я не уйду.

– Что?

– Тебе это нравится; нам это нравится. Я не уйду, пока ты меня не поцелуешь.

– О господи, – шипит она, чмокая его в щёку. – А теперь уходи!

– Нет, я хочу настоящий поцелуй. Мы занимались любовью всю ночь-

– Это… это вряд ли-

– Я не могу просто обрубить страсть, – и он обнимает её. – Я просто не из таких.

К собственному ужасу, Джоселин находит его объятия приятными; её тело предательски тает в его руках, отпуская напряжение. По щеке катится слеза. – Я не знаю. Что ж мы натворили, Саймон? Какого хуя мы наделали?

Но он нежно целует её, и она отвечает на поцелуй. Затем он отстраняется и хрипло шепчет ей на ухо: – Ты очень красивая женщина, чертовски горячая. Если бы мы никогда не поебались… не занялись любовью, это стало бы серьезным пробелом в моем резюме.

– Но я чувствую себя такой мра-

Его ладони обрамляют её лицо. – Перестань. Ты ничего плохого не сделала. Что случилось – не вернёшь. Давай не будем усугублять, вызывая подозрения у Аманды. Ничего хорошего из этого не выйдет, – и он опускает руки ей на плечи.