– Да они ж никакущие, – провозглашает Лоуренс, и я улавливаю затхлый шлейф телесного духа, яростно пробивающийся сквозь лабораторные ароматы Кристиана Диора и Ив Сен-Лорана, пока вкручиваю в стойку менее мощную лампу. Парируя мою осведомлённость в том, что он играет за другую команду, Лоузи добавляет: – Единственное, что мы тут наснимаем, – криминальные хроники.
– Когда мы смягчим освещение, картинка станет гораздо лучше, – отвечаю ему. – Будем работать с тем, что есть.
Меня тоже бросили на произвол судьбы: Чипс скинул сообщение на мобильник, говорит, что его вызвали на другую работу. Ну ничего, это вызов, который стоит принять с азартом.
Стоит признать, конечный результат вышел совсем неплох. Сюжет простенький, «девушка-девушка» будет прекрасно смотреться при должном монтаже. И вот, довольный как слон я возвращаюсь домой, точнее, в один из них. Да, квартира Аманды в Хайгейте разительно отличается от моей благодаря картинам в рамках, мягкой мебели, пледам… отсутствию пятен на диване. Волшебная сила женщин. Мы проводим вместе практически каждую ночь, так что содержать две хаты – пустая трата и времени, и денег. Эдди Рис умудрялся класть целые океаны и континенты между собой и женщинами, которых любил. И даже этого, по мнению морского бродяги, всё равно было мало. А я не осилил даже жалкий лондонский район!
Мне ж ещё позже нужно встретиться со Стиви, чтобы забрать проходки на гиг с участием Big Tobacco, в эту субботу. Всё, чего я сейчас хочу – ноги вытянуть, но, едва я вхожу, меня атакует незнакомый аромат: верхние ноты – сладкая фиалка, а в базе – лёгкий оттенок подпалённой янтарной смолы. Этот терпкий дух дорогого одеколона принадлежит боссу Аманды, Виву Гранчестеру, приехавшему поработать с ней над какой-то презентацией. Она представляет Гранчестера как старого приятеля своего отца. Я пожимаю руку изысканно одетому, выглядящему по-щегольски мужчине средних лет в безупречном белом льняном костюме. Его волосы цвета барсучьего меха зачёсаны пышным начёсом, зубы сверкают, как клавиши рояля, очевидно, работа лучших стоматологов Англии. Улыбка настолько натянута, что скулы почти перекрывают глаза.
Мельком вспоминаю Фабьен из Парижа и прикидываю, что, вероятно, обе стороны питают схожую склонность к анальным утехам. Но в случае с Гранчестером, проверять эту конкретную гипотезу у меня нет никакого желания!
Аманда вся в предвкушении предстоящего фестиваля. – Кстати, Вив, Саймон – близкий друг вокалиста группы, – возвещает она, когда мы усаживаемся за ланч, который Мэнди любезно накрыла: приличный салат, киш и бокал вина. Только жаль, конечно, что группа развалилась, а Стиви вкалывает в какой-то ебучей шарашке, связанной с программой трудоустройства, но в данной ситуации, лишние откровения ни к чему.
Жара струится через открытые окна, несмотря на то, что солнце уже скользит за высокие здания соседнего жилого комплекса. Грандчестер снял пиджак и накинул его на стул, в области кармана проглядывается контур набитого бумажника. Прежний я наверняка нашел бы способ заманить их в другую комнату, чтобы щипануть его и снять сливки, но сейчас это кажется неприемлемо грязным делом. Я расслаблен, слушаю как Аманда и Грандчестер перемывают косточки своим коллегам.
– Должен сказать: квартирка чудесная, – говорит Грандчестер. – У Годфри определённо глаз намётан на выгодные инвестиции.
– Да, – неловко ерзает Аманда, – у Саймона тоже есть квартира. В Ислингтоне.
– Но мне вот Суэйнс-лейн нравится, – вмешиваюсь я, – романтика прям в воздухе витает.
Грандчестер указывает на плинтусы. – Много розеток. Вот единственное, Саймон, на чем Роз, моя жена, категорически настаивала, когда мы затеяли большой ремонт в Найтсбридже. Чтобы было много электрических розеток!
Вау, как же тебе повезло с благоверной. Да за такую предусмотрительность надо ебать как следует, пока всё говно не вылезет!
– В наше время это первая необходимость, Вив, – отвечаю я, стараясь противостоять притворному энтузиазму. Начинает накатывать скука, я собираюсь двигать к Стиви, и в это время телефон разражается настойчивым звонком. Встаю, беру трубку, это моя сестра, Карлотта. – Саймон… мама в больнице. Очень сильный приступ астмы.
Мама. Я должен к ехать ней.
Объясняю ситуацию Аманде. – Плохие новости, зайка, – и вижу, как гандоний ебальник Грандчестера позитивно оценивает мою номенклатуру питомцев, – мне нужно ехать в Эдин. Маме стало хуже.
– Ох, какой ужас, что случилось?
– Какая-то респираторная проблема. Она в больнице. Встречусь со Стиви, заберу проходки и прыгну на ночной автобус или в спальный вагон. Вернусь в субботу утром, к концерту.
Аманда встает, чтобы обнять меня. – Оу, милый, сколько же тебе придётся мотаться… Я бы поехала с тобой, но обязалась помочь Виву с завтрашней презентацией…
– Нет, вы должны поехать вместе, я сам справлюсь, – благородно предлагает Грандчестер, и брови уёбка вздымаются, гофрируя его лоб под линией волос.
– Не стоит, – твёрдо заявляю я, и поворачиваюсь к Аманде, – к тому же, это не лучшие обстоятельства, для вашего знакомства.
Итак, отбив все протесты, я выхожу на улицу и направляюсь в Пиктвилль, попутно договариваясь по мобильнику с кучкой лондонских проходимцев о внеплановом отгуле. Даже ёбаные двухпенсовые порнушники и сутеры при новом порядке, созданном мстительной старой каргой с Даунинг-стрит, считают себя корпоративными менеджерами. – Надеюсь, ты не промотаешь к хуям все бабки на трубке, – огрызается Лоуренс. Это ж, по сути, электронный браслет. Он ноет, что я трачу на нём баланс, но если он выключен – психует.
– Это просто побочные расходы. На этом, пожалуй, разрешите откланяться, – и позволяю ему бросить вдогонку обязательное предупреждение о том, что я буду нужен им на следующей неделе, прежде чем кладу трубку.
Звоню Стиви, договорились встретиться в пабе «Shakespeare». Это унылый и бездушный водопой, существующий для голодных до пиздилова футбольных фанатов и ошарашенных туристов, которые изумлённо ахают, пока ультрас переворачивают это место с ног на голову: подрываются, дерутся, носятся, перегруппировываются и активно жестикулируют в этой затянувшейся игре в салочки битыми стаканами с разбитыми ебальниками. И всё это под пристальным надзором полиции, которая крайне редко вмешивается, пока всё не кончится. А как заканчивается – крепят опиздюлившихся, которых отбитые психопаты, державшиеся до поры в стороне, уже подготовили к путёвке в реанимацию, оттоптав им всю бошку, и предъявляют этим бедолагам, и так пребывающим в вегетативном состоянии, обвинения в нарушении общественного порядка и провоцировании потасовки. Сверхурочные и легкие бабки!
Рожа Стиви – потерявшая товарный вид версия той старой, школьной мордахи, точнее, старой школьной мордахи с игровой площадки. Лукоподобное детское лицо (у фронтмена без скул никогда долгой карьеры не бывает), и эти вечно затуманенные глаза, некогда нелепо описанные каким-то редактором NME как «весьма чувственные и одухотворенные» (одних этих слов достаточно, чтобы оправдать культурную смерть этого журнала) посаженные в огромной башке, которую он отрастил. Которая в те беспощадные дни наградила его погонялом Биафрец. Я припоминаю, как он щеголял в дафлкоте, капюшон которого был непозволительно мал для его гигантского купола, и Бегби с пацанами любили дёргать за него, заставляя его плечи и дрожащие руки мотаться из стороны в сторону, отчего он становился похож на плюшевую игрушку. Не менее лестная кликуха «Паддингтон» прицепилась незамедлительно. Бедный Стефанович. Я убедил его обрить голову налысо и сменить этот наряд на поло «Fred Perry» и бомбер «Harrington». Да, он получил начальную оплеуху за то, что посмел попытаться так легко присоединиться к клубу плохишей. Но эта разовая пошлина оказалась малой ценой, ведь это буквально спасло ему жизнь. Дало ему чутка свэга, который он больше никогда не терял, который он впоследствии привнес на сцену. Он мне должен. Все они мне должны. – Малыш Стиви!
